Никита Семин – Сын помещика 2 (страница 9)

Приняв «заказ», я пошел к себе в комнату. Поищу плотную бумагу, да займу свой вечер. Спокойная монотонная работа с элементами творчества поможет окончательно успокоиться. Вечер уж очень нервным вышел.

Глава 5

27 июня 1859 года

Утром я снова встал рано. Вчера вечером дорисовать карты так и не удалось. И работа это не быстрая – надо много мелких деталей прорисовать, особенно где картинки, да и вначале пришлось повозиться, разрезая плотные листы купленного в Дубовке ватмана, чтобы карты получились абсолютно одинаковыми. А там и Корней баню натопил, которую я точно пропускать не хотел.

Водные процедуры начались с того, что Пелагея вынесла мне таз в том самом платье, что ей Маргарита Игоревна пошила.

– Ну и зачем? – спросил я у нее, тщательно стараясь не смотреть в вырез на груди.

– Так барин, – потупила девка взгляд, – вчерась же мылись все. И сарафаны я все постирала, сушатся еще. Как подсохнут, обратно переоденусь.

– Маме на глаза в таком наряде постарайся не попадаться, она тебя и так не любит, – вздохнул я.

После чего все же дал ей себя облить и стал растираться полотенцем. В окнах дома заметил любопытные глазенки младших братьев, что прилипли к окну вовсю пялясь на Пелагею. Еще бы! Для них тоже дивно ее платье выглядит. И вот уж кто точно все маме доложит. Надо бы их опередить, а то девке снова достанется на ровном месте.

Закончив с зарядкой, я поспешил в дом. И как раз застал картину, как Пелагея стояла перед мамой чуть не плача, а та шипела на нее, выговаривая за внешний вид. Вот как знал! Надо было раньше завершать свои занятия.

– …да как ты посмела в таком непотребстве по дому моему ходить? Живо снимай! – расслышал я последние слова мамы.

– И пускай ходит голой? – хмыкнул я. – Другой одежды у нее нет, вся на веревках.

– Пускай в мокром ходит! – огрызнулась мама, метая грозные взгляды то на девку, то на меня.

– А если простудится? И сляжет? Как Аким? Снова потом капитану платить? И пойдет слух на всю округу – что мы дворовых слуг примучиваем.

– Да чего же ты ее все защищаешь-то? – всплеснула руками мать. – Уж не влюбился ли?

– Просто я умею брать на себя ответственность за свои деяния, – спокойно ответил я, глядя ей прямо в глаза. – Вы меня такому научили, да в училище о том же говорили, – соврал я, не поморщившись, так как ничего подобного не помнил. – Платье это – по моему заказу для нее сшили. И бранить ее, это бранить меня. Если тебе не нравится, скажи мне. К тому же Пелагея – моя служанка, помнишь же об этом? И я несу полную ответственность и за ее внешний вид, и за ее деяния.

– Что ж… – медленно произнесла мама, – коли так, тогда Роман вот тебе мой сказ – я не хочу видеть ее в доме, пока на ней это непотребство!

– Она и не будет здесь ходить свыше необходимого, – кивнул я примирительно. – Только в моей комнате уберется, да и все. К обеду, думаю, у нее все досохнет и она переоденется.

На этом вопрос был закрыт, но настроение испорчено. К завтраку и отец вышел, но не из родительской спальни, как я думал, а из кабинета.

– Старост потребно созвать, – обронил он, как мы поели и на меня посмотрел. – Думал я над твоей задумкой – коноплю высадить. У них надо спросить, сколько семян имеется, да земли под рассаду. Ну и конюха нам надобно нового. Да о том, сколько заготовлено сена, узнать. Ольга Алексеевна, – повернулся он маме, – отправите вестового к Уваровым? Хочу завтра Леонида Валерьевича навестить.

– Хорошо, Сергей Александрович, – спокойно ответила та.

– Как вы здесь без нас неделю провели-то? – вздохнул отец, впервые показав неловкость.

Все же об этом надо было вчера спрашивать, сразу по приезду, но внезапный разговор с князем Беловым выбил его из колеи. Как и мое поведение.

– Спасибо, все было ровно. Об Акиме вы и сами уже знаете.

– Ну не сердись, любовь моя, – снова вздохнул отец, положив свою ладонь на руку мамы. – Каюсь, повел я себя вчера в высшей степени безобразно.

Мама после этих слов смягчилась и даже слабо улыбнулась.

– Все хорошо, Сергей Александрович. А сейчас и того лучше.

– Нам с Романом на этой неделе снова придется в Дубовку съездить. А потом и в Царицын. Дело мы большое задумали, сама ведаешь о том, придется помотаться, пока все не сладим.

– Ничего страшного в том нет.

Успокоенный, отец обратил внимание и на младших детей. Уже у них стал расспрашивать, чем занимались в наше отсутствие. Корнея-то не было, чтобы мальчишек по утрам гонять. Те отвечали, что их маменька гоняла – счету учила, да чистописанию. А вот сама мама переключилась на меня.

– Что это за чудная рубаха на тебе утром была? Да и сейчас обувь интересную надел.

– Рубаху сшили по моему заказу. Удобно в ней заниматься. Как и обувь, но ту взял, чтобы по дому ходить. У отца, вон, такая же. Всунул в нее ногу, и пошел. Даже нагибаться не надо.

– Нам тогда тоже привезите в следующий раз, – тут же оценила удобство мама. – Мерки я вам дам. А платье это… – тут она поджала недовольно губы, – для служанки твоей, тоже ты нашел? Где только такое непотребство и шьют-то…

– Сделано по моему заказу и идее, – подтвердил я, что в прошлый раз не оговорка то была, от чего глаза мамы удивленно расширились. – Как и рубаха, и обувь. Ее кстати «тапками» решил назвать.

– Почему?

– Так, топаем же мы ногами в них. Слышала, как они шлепают?

– Ну так шлепками и назвал бы, – рассмеялась мама.

– Можно и шлепки, – улыбнулся я в ответ, радуясь, что удалось соскочить с темы про платье Пелагеи.

Через несколько минут отец отправил близнецов искать Корнея, чтобы тот возобновил занятия с ними. Люду мама увела в комнату, после чего мы остались с ним вдвоем.

– Евдокия! – крикнул отец, пока мы шли в кабинет.

– Да, сударь, – выскочила служанка из столовой, где убирала за нами тарелки.

– Еремея зови, – приказал он ей на ходу, через мгновение зайдя в кабинет и упав в свое кресло.

Я присел там же на стул.

– Вот что, – тяжело начал отец, раскуривая сигарету. – Не будем старост созывать. Сам сегодня объедешь наши деревни – посмотри, сколько сена собрали, узнай, чем души дышат. И пущай каждый староста по коню и мужику даст. Надо уже у Софьи наш инструмент забирать. Завтра Леонида Валерьевича навестим. Обещались же, итак уже опаздываем. И надо бы все же тебе помолвку устроить. Чтобы ни у кого дурных мыслей не возникало, что ты с девкой можешь из дома родного убежать. Али еще чего дурное совершить. Понял меня? – положив локти на стол и облокотившись на него, вперил он в меня взгляд.

– И с кем же? – напрягся я.

Мне такой поворот совсем не нравился.

– Да хоть бы и с Валентиной, раз уж тебе Кристина не по нраву, – пожал плечами папа.

– А если позже гораздо лучше партия подвернется?

– И где ты ее найдешь? – хмыкнул отец, откинувшись обратно на спинку кресла.

– В Дубовке. В Царицыне. Россия большая, – пожал я плечами.

– И покинешь отчий дом?

– Зачем? Это же жена в дом мужа переезжает, а не наоборот.

– Да я не о том, – отмахнулся отец, – чтобы там их найти, невест этих, надобно отсюда уехать. И для чего? Что ты там забыл?

– Так мне все одно придется для написания портретов в дома заказчиков ездить, – парировал я. – А кто такие портреты будет заказывать, как не дворяне, да купцы видные?

– Хмм, – задумался отец, – о том я не подумал. Ладно, даю тебе год. Ежели не найдешь себе за это время невесту, потом я сам за твое сватовство возьмусь.

– Чего ты так торопишь меня? Сам чай не в шестнадцать лет женился.

– Так я про женитьбу и не говорю. Про помолвку лишь.

– И ее легко расторгнуть, если нужно?

Отец нахмурился. Затем встал из-за стола и подошел к окну.

– Тревожит меня твое поведение, – ответил он, не глядя на меня. – Опосля того, как господь памяти тебя лишил, изменился ты, Рома. Сильно. Раньше – слушался и слова поперек не давал. А сейчас…

Откровения отца задели меня. Я-то уж думал, что он принял меня и забыл о потере мной памяти. Зря, как оказывается. Беспокоит это его. Так еще и мне по больному бьет! Я сам стараюсь о прошлой жизни не думать. Иначе на стенку полезу от мыслей тревожных. За маму в первую очередь, что там – в будущем – осталась.

– Если я не буду свое мнение иметь, то разве стану хорошим хозяином после тебя? Разве ты во всем деда слушался?

Помолчав, отец нехотя кивнул.

– Твоя правда. Ладно, оставим пока этот разговор. Вон, уже и Еремей идет.

Староста деревни зашел в кабинет через пять минут. Глубоко поклонился сначала отцу, затем уже не так низко и мне, после чего с выжиданием остался стоять.