Никита Ротару – Molchat Volny. Антироман о тонущих (страница 2)
– Да… Вы правы. Наверное, попробую себя в музыке.
Удивлена, ножеподобный подбородок встрепенулся.
– Ты уверен? – Берёт себя в руки.
Коли так, мне остаётся оберегать свои прохладные галактики от внешнего пекла, от беспорядка и энтропии, оставаться загадкой без ответов с обратной стороны, быть вещью, но -в-себе.
– Да, я переведусь.
Молчание охватило класс – ведь литературный кружок был наиболее престижным в лицее, и покинуть его значило расписаться в своей социальной несостоятельности. Никто не уходил из него добровольно…
Позже я обнаружил, что бью кулаком по сизой ракушечно-бетонной стене лицея, раз за разом, удар за ударом. Уроки давно были окончены, и не было ни единого свидетеля моей агрессии.
Конечно, не этого мне хотелось, да и музыкой заниматься лучше всерьёз – надо было в музыкальное, к частным преподавателям, на которых – опять же – необходимы средства. Мой отец – хмуроватый скряга, жена его – и моя мать – лучезарная транжира, в их тандеме не нашлось места на потребности третьего, пока ещё не полноценного, несовершенного. Я наносил беспомощные удары костяшками по ракушкам и спрашивал себя: как избавиться от проклятых асимптот, как проникнуть за грань их, чтобы идея и форма стали одним, где мне отыскать средства, чтобы отпечатать свой свет на косых облаках, на тени от них, что я хотел бы этим светом обнять, каковы масштабы грядущего светопролития – всего этого я тогда не знал и, конечно, в момент неравного избиения – здание и сутулый парниша – думал несколько иными категориями. Мне было, говоря сухо, больно и обидно, что никто, ни одна душа, не разглядела во мне что-то эдакое…
– Эй.
Так мы с Ней и познакомились. Я был разъярён и едва не плакал, а Она выходила с кружка икебаны, задержавшись. Не знаю до сих пор, примерила ли Она на себя роль спасателя, пожалев меня и выслушав, – я не стеснялся выражений – или именно в тот момент, когда я чаял хоть какой-нибудь душевной связи, судьба подкинула нас друг другу.
После я провёл Её до дома, в котором, спустя время, мы станем жить вместе.
Воспоминание 3
«Я так люблю спать… Как ты думаешь, на небесах спят? Если нет, то я не пойду»
Мартин МакДона, «Человек-подушка»
Я заезжал за вещами, когда мы в очередной раз «расставались».
– И что, это всё? Последнее прощание наше? – казалось, слезы на её глазах говорили вместо неё.
– …
Мои глаза были почти сухи, как смятый тетрапак.
(Любит она наводить драму)
– Если ты решил поиграть в молчанку, то не прокатит. Я выскажусь.
– Ну, попробуй.
Я принял стрелу её взгляда и после стал выслушивать то, что слышал N «расставаний» назад:
– Я устала всё тянуть на себе, честное слово, я как ломовая лошадка. Что за отношения, в которых один партнёр сбегает ровно тогда, когда другой в нём больше всего нуждается? Вот куда ты теперь собрался?..
(Сегодня я должен был выходить в новый рейс)
– …лишь бы подальше от меня, да? Разбирайся, милочка, сама – и с ремонтом, и с матерью на пенсии, которая, между прочим, наша с тобой ответственность! У неё дом сгорел – думаешь, я одна должна её тянуть? Мы так давно вместе, и я благодарна за деньги и всё такое…
– Но?
Моя ремарка вывела её из речевой прострации. Обстановка была бытово-драматичной – стоял так называемый золотой час, и её предистерическое состояние на пару с моим безразличным ожиданием окутали соломенные лучи солнца. Я ходил по дому, собирая вещи в походный рюкзак, она за мной, а за нами поспевали наши тени.
– Что?
– Ты, кажется, сказала «но».
– Я, кажется, не говорила «но»… – Замялась.
– Ты бритву мою не видела?
(Поймал ещё стрелу, возобновив тем самым прострацию)
– Да какая к чертям бритва! – Схватила за руку. – Ты не видишь, что мне плохо одной, что я не справляюсь – тебя по полгода нет дома! Может, ты там с какой-нибудь молодушкой рассекаешь, а? Может, и не с одной?
Я мягко отстранился.
– Если ты разлюбил, то имей смелость меня уведомить.
Глубокий вздох…
– Всё так. Нет ни одного порта, где я бы кого-нибудь не подцепил.
– Снова клоунадничаешь?
– Нет, я предельно серьёзен.
Теперь вздохнула она. Солнце закатилось за стеклянную многоэтажку, и дома стало темнее.
– Подумай. Ты мог бы устроиться к отцу – здесь, рядышком. Жили бы вместе, я и ты. Так сдалось тебе это море?
– Ты же знаешь.
– Я не смогу так больше. – Снова слёзы. – Отмени всё, не уезжай. Я скучаю по тебе…
– Это всего лишь работа.
– Обними меня.
Пришлось обнять.
– Пообещай, что я дождусь твоей пенсии.
– Всякое случается.
– Я переживаю за тебя…
Я нетерпеливо отстранился.
– Ну, куда ты…
– Пора уж.
Закинув рюкзак на плечи, я бросил ей, как привык, короткое «пока» и переступил порог.
Во дворе играли дети, под надзором – родителей, бабушек. Вчерашний дождь разродил асфальт лужами, ещё не успевшими испариться.
Я снял рюкзак, положил у ног и аккуратно плюхнулся в самую глубокую на вид лужу. Гражданская одежда вмиг пропиталась вкрадчивой сыростью.
Лужа оказалась совсем не глубокой.
– Мам, смотри, пьяный дядя! – Мимо прошла двоица из серолицей мамочки и её сына.
Я улыбнулся и помахал им, отчего мамочка, вёдшая сына за руку, засеменила быстрее.
Попробовал взмахнуть руками, слегка расплескав кругом мутную воду. Напротив было небо, в котором только зажигались звёзды – со шхуны, особенно в безоблачную ночь, они кажутся такими близкими, что можно рукой коснуться. Я размышлял о нашем с ней странном союзе и предвкушал рейс…
В какой-то момент я поднялся, отряхнулся, взял рюкзак и ушёл прочь, навстречу морю.
Воспоминание 4
«Все, что нужно пацану, – немного удачи. Все же есть некто, кто контролирует, чтобы все получили свой шанс»
Чарльз Буковски, «Хлеб с ветчиной»
Я сидел на складном стуле, окружённый кафелем в трещинах, под лампочкой на волоске провода, с гитарой Yamaha C-40 в руках и с недоверием глядел на протянутую мне рыжую купюру.
От владельца руки, подавшей купюру, несло смесью перегара с морепродуктами. Одет он был бедно, но со вкусом (светлый пиджак с заострёнными лацканами, вычищенные, пусть и поношенные, туфли), был слегка небрит, но солиден.