Никита Лужбин – Министерство СНА (страница 3)
– Вот, – говорил он, – она ещё не знает, что солнце должно быть по центру.
Иногда мы сидели на крыше и молчали. Смотрели на город. Он говорил:
– Смотри, как всё ровно. Как будто кто-то вытер пыль.
– Может, это и есть порядок?
– Порядок – это когда можно оставить дверь открытой. А это – чистка.
А теперь его нет.
Ни в базах. Ни в памяти других. Ни в будущем.
Только я помню, как он смеялся, когда я уронил чашку. Как он ненавидел шоколадные торты. Как он однажды проплакал полчаса, глядя на старый фильм.
А теперь – «удалён». Словно его жизнь была временной ошибкой. Словно его не было.
Я – Ник. Мне 26. Разработчик-психолог в Министерстве СНА. Меня забрали в систему, когда мне только исполнилось семь. Мать умерла раньше. Просто исчезла, пропала. И отец пытался об этом не рассказывать. Говорили: «Нестабильность. Эмоциональный диссонанс». Я был слишком мал, всё равно бы не смог понять, что произошло на самом деле. Отец был учёным и работал в лаборатории, где тестировали первые протоколы СНА. Он верил, что сны могут лечить. Но когда умерла мама он пытался её вернуть. А потом начался пожар. Не в доме, а во сне. Коллективный сон вышел из-под контроля. Люди начали просыпаться с ожогами. С криками, которых не было в реальности. С кровью на руках.
Отец пытался остановить систему. Говорил, что она не лечит – она заменяет. Его последний отчёт так и не был опубликован.
Официально – «инцидент в рамках испытательного проекта». На месте дома – только пепел. И один обгоревший блокнот с надписью:
Меня нашли агенты. Не спасли. Забрали.
С тех пор я – продукт системы. Обучен. Настроен. Встроен.
Я потянулся к тумбочке, взял таблетку и запил водой из бутылки, которая стояла на месте, где я её оставил вчера. Или позавчера? Время здесь текло странно. Оно замедлялось перед каждым сном.
Сегодня был особенный день. Сегодня нам снился «Праздник».
В Министерстве СНА мы так называли проекты коллективных снов. Просто чтобы легче было их классифицировать. Как будто можно придумать что-то безобидное для кошмаров, которые потом остаются жить в людях.
Я работал в лаборатории коррекции поведенческих моделей. Звучит красиво, правда? На самом деле, мы моделировали убийства, предательства, любовь, страх, вину – всё, что могло «сплотить» общество. Мы внедряли идеи в головы через сны. Не спрашивайте, как это работает. Я сам до конца не понимаю. Знаю только, что, если ты видишь один и тот же сон, что и миллион других людей, ты начинаешь чувствовать себя частью чего-то большего. Даже если этот сон – кровавый.
Я одевался медленно. Чёрный свитер, серая куртка, чёрные брюки. Цвета системы. Она любила, когда мы были невидимыми. Как тени. Как ошибки, которые ещё не исправили.
Когда вышел на улицу, мир уже дышал зимой. Воздух резал кожу щек, словно хотел напомнить, что я жив. Что пока ещё жив.
Я шёл по улице, стараясь не смотреть на лица. Все двигались одинаково – шаг, пауза, шаг. Словно их синхронизировали каждое утро.
По сторонам – дома, выкрашенные в серо-белый. Одинаковые, как будто их лепили по одному шаблону. Но если присмотреться – кое-где видны следы.
На стене у старой аптеки – тень граффити. Когда-то там был лев с короной. Теперь – только облупившаяся краска. У киоска с водой – старик. Он не смотрел вперёд, как все. Он смотрел вниз, на тротуар. Там, в щели между плитами, росла трава. Зелёная. Живая.
Я остановился.
Он поднял глаза. Молча. Потом сжал пальцы – и смял травинку.
Без слова. Без жеста. Просто – убрал аномалию.
Я пошёл дальше.
На остановке – экран крутил ролик: «Сны – путь к гармонии». Люди смеялись. Обнимались. Пели.
Но в толпе никто не смеялся.
Только я слышал, как музыка звучит на полтона выше, чем должна. Как будто и она – под контролем.
Здание СНА стояло в центре города – массивное, без окон, с тремя чёрными куполами на крыше. Называли его «Черепом». Я ненавидел это здание. И каждый день возвращался в него. Министерство СНА в нашем городе было лишь одним из сотен узлов сети. Передатчики в трёх чёрных куполах соединялись с другими такими же башнями на всех континентах. Миллионы людей видели одни и те же сны, даже если никогда не встречались в реальности.
Я знал только наш сектор. За его пределы меня не выпускали. Всё, что я видел о других, – это кадры из официальных трансляций и редкие строки в закрытых отчётах.
На работе меня уже ждали.
– Ник, сегодня ты в списке наблюдателей, – сказала мне Кира, одна из сотрудниц отдела связи. Её голос звучал механически. Как всегда. Как будто она знала больше, чем говорит.
Кира была высокой, с короткими тёмными волосами, зачёсанными назад. На левой руке – серебряная цепочка с символикой Министерства. Говорили, она была в «зоне сбоя» пять лет назад. Выжила. С тех пор – идеальная исполнительница. Но иногда, когда она думала, что никто не смотрит, её пальцы сжимали край планшета – ритмично, как будто считывали что-то, что нельзя произнести вслух.
– Это значит, я должен буду проконтролировать эмоциональную реакцию участников? – спросил я.
Она кивнула.
– Да. Проект «Праздник». Ты читал описание?
– Конечно. Группа коллег празднует день рождения. Потом… происходит несчастный случай. Они прячут тело. Все вместе. Памятный вечер.
Кира посмотрела на меня. Впервые – с интересом.
– А если кто-то не справится с ролью?
– Тогда он становится следующим объектом коррекции.
Она ничего не ответила. Только кивнула и ушла. Но перед дверью замедлила шаг. На долю секунды. Как будто хотела что-то добавить.
Через два часа я уже сидел в центральной комнате наблюдения. Комната была круглой, с десятками экранов, висящих в воздухе, как плавающие глаза. Каждый показывал сон одного из участников. Те же лица. Те же улыбки. Те же движения. Как будто мы смотрим на одну и ту же пленку, запущенную миллион раз.
Я сел в кресло-капсулу. Плечевые датчики прижались к шее. Голос системы:
Экраны зажглись.
Люди смеялись, пили, танцевали. Торт с кремом в форме улыбающегося лица. Свечи, которые не гасли. Музыка – старая песня, которую я помнил с детства. Но мелодия была сдвинута на полтона. Неправильно.
А потом…
Я видел, как один из участников достал нож. Как другой ударил кого-то бокалом. Как они перетаскивали тело в холодильник. Как смывали кровь с рук. Как смеялись над этим.
И вдруг – замер.
Один из них… Не может быть.
– Максим… – вырвалось у меня.
В животе сжался холодный ком. Не может быть. Он же на работе. В корпусе 3. Он должен быть там. Я проверял его статус утром. «Активен». А теперь он стоит по колено в крови, с улыбкой, как у куклы, и шепчет: «Помоги…»
Я не понимал. Как он мог быть здесь? Он же ненавидел это место. Говорил, что СНА – не система, а «чёрный ящик, в который кидают людей, чтобы они вышли другими». Он не верил в «гармонию». Говорил: «Если тебя заставляют быть счастливым – значит, ты уже не человек». Он не ходил на обязательные сны. Притворялся. Фальшивил показатели. Говорил, что его мозг – «не их территория».
И всё же он здесь. Участник. Исполнитель. Убийца.
Значит, его поймали. Значит, он не смог скрыться. Значит, они вставили его в этот сон – не как пациента. А как пример. Как предупреждение тем, кто сомневается.
Его глаза были пустыми. Но губы двигались. Шептали…
Не мне. Себе. Тому, кем он был. Тому, кого они стирали по кусочкам.
Я перепроверил данные.
Участник № 417. Имя: Максим К. Статус: активен.
Активен. Как будто он всё ещё жив. Как будто его душа не застряла в этом сне, пытаясь вырваться. Как будто он не кричал последним, что у него осталось – своей волей.
Сон закончился.
Экраны погасли. Мир снова стал тихим. Но внутри меня что-то сломалось.