Никита Лужбин – Министерство СНА (страница 2)
Я перечитал этот отчёт десять раз. Не потому, что не верил. А потому что верил. Вот оно. Без прикрас. Без метафор. Людей не учат быть лучше. Их выключают. И самое страшное – они не называют это уничтожением. Они называют это стабильностью.
А «Фаза Тишины»? Это не проект. Это похороны сознания. Теперь вы знаете, с чем мы имеем дело.
На следующий день я увидел, как это происходит.
По коридору шла группа в чёрных плащах. Между ними – человек в халате. Без бирки. Без лица. Только номер на запястье: 774-СНА/Х-208.
Он не сопротивлялся. Не кричал. Просто шёл.
Один из плащей нажал кнопку. Дверь с надписью «Фаза 7. Стирание» открылась. Перед тем как закрыться, я услышал:
Ни имени. Ни причины. Ни прощания. Просто – стирание. Я понял: если я не сбегу – следующим буду я.
Я пишу это не как историк. Не как аналитик. Я пишу это потому, что стал частью системы. Потому что однажды понял: я не просто создаю сны. Я в них живу. И если не зафиксирую всё сейчас – я забуду. Как забыли все. Поэтому говорю от своего имени. С этого момента – это не рассказ. Это попытка остаться собой.
Я не знаю, с чего началось. Может, с той ночи, когда я увидел себя со стороны – не в зеркале, а во сне. Я стоял в коридоре и смотрел, как я же – другой, спокойный, улыбающийся – подписывает протокол:
Я хотел закричать. Но мой сонный двойник посмотрел на меня и сказал:
– Ты не здесь. Ты – ошибка. А ошибки исправляют.
Я проснулся. Сердце билось не в такт. А в системе мониторинга значилось: «Норма».
С тех пор я начал замечать разрывы. Мелочи. Слово, которого не должно быть. Запах, который никогда не существовал. Мгновение, когда я чувствую – я не один в своей голове. И тогда я понял: СНА не только контролирует сны. Она знает, когда ты начинаешь просыпаться. И начинает уничтожать тебя изнутри.
Зачем я это пишу? Потому что сны – это не просто сны. Это инструмент. Иногда лечения. Иногда манипуляции. Иногда – убийства.
Я расскажу тебе эту историю. Не потому, что я герой. Не потому, что я знаю всё. А потому что я проснулся. И впервые увидел не порядок – а пустоту. Не гармонию – а молчание. Не людей – а следы тех, кем они были. Их имена стерты. Их память переписана. Их сны уничтожены.
Но пока кто-то помнит, пока кто-то чувствует, пока кто-то сомневается – я верю: этот порядок можно изменить.
Я не знаю, есть ли сопротивление. Но если ты читаешь это – значит, ты тоже слышишь, как трещит сон. В системе. В себе. В том, что ты «забыл».
А значит – ты еще не стёрт.
И это уже первый сбой.
Глава 1: Сон под названием «Праздник»
Я проснулся, как всегда, за минуту до будильника. В комнате было темно, но я знал каждую трещинку на потолке как свои пять пальцев. Она тянулась от угла к центру, как молния, застывшая на бетоне. Я смотрел на неё каждое утро – как на напоминание: всё не идеально.
Маленькая белая комната, с одним окном, занавешенным серым экраном – на случай, если ночью включат общую трансляцию. На стене – одна фотография.
Мы с Максом – на старом пне у озера. Он смеётся. Я – в его куртке, слишком большой для меня. На заднем плане, пришвартована лодка с выбоиной, которую мы так и не починили. Это было лето перед СНА. Последнее лето, когда можно было просто быть.
Я провёл пальцем по краю рамки. Стекло было холодным, как будто запомнило тот день. И вдруг вспомнил другой холод. Холод бетонного пола. Холод, с которым я впервые проснулся после пожара.
Мне было шесть, когда всё началось. Пожар пришёл во сне. Я помнил только огонь. И запах – как будто горели не только стены, а сами воспоминания: книги, музыка, голоса.
Потом – белые стены. Интернат. Номер на груди: 774-СНА/Н-319.
Меня привезли туда через три месяца после пожара. Я не говорил. Не ел. Не спал.
Первую ночь мне дали таблетку. Сказали: «Это поможет тебе забыть».
Сон был простым: я сижу за столом. Мама режет хлеб. Папа читает газету. Сквозь окно сочатся лучи солнца.
Я знал, что это неправда. Потому что мама умерла, когда я был маленьким. А папа… папа сгорел в нашем доме.
Но во сне он был жив. Он улыбнулся мне.
Я хотел закричать:
Но мой сонный рот сказал:
Когда я проснулся, я плакал. Не от боли. От стыда.
Я поверил.
А потом мне дали вторую таблетку.
На этот раз сон был другим. Я был один. В комнате. Без окон. Без дверей.
И голос сказал:
Я не помню, как закончился этот сон.
Помню только, как в следующий раз, где-то через полгода, я увидел Макса. Ему было около 15 лет. Вначале он вызывал во мне ненависть, когда мы познакомились. В интернате. Я пытался сбежать. Меня поймали, посадили в карцер. А потом он пришёл со стаканом воды и хлебом.
– Ты голодный?
– Отстань.
– Ну и дурак.
Он сел рядом. Не сказал ни слова. Просто сидел. Через десять минут я взял хлеб и впервые после пожара я почувствовал, что кто-то смотрит на меня не как на ошибку. А как на человека.
С тех пор он был рядом. Не как брат. Не как отец. Просто – Макс.
Он учил меня играть на гитаре, хотя сам знал только три аккорда. Говорил, что музыка – это когда почему-то хочется плакать, а ты не понимаешь почему.
Когда я начал работать в СНА, он был первым, кому я рассказал.
– Ты в змее, – сказал он. – Только она не кусается. Она просто медленно сжимает.
Я засмеялся.
– Да ладно, это же система.
– Ага. И она делает людей счастливыми. Как в рекламе.
Он не верил в СНА. Ни на йоту. Но не ненавидел. Просто говорил:
– Я не боюсь системы. Я боюсь, что люди перестанут замечать, когда им внушают, что они счастливы.
Он любил свою дочь. Говорил о ней каждый день. Показывал фотографии. Хвастался, как она нарисовала солнце в углу листа.