Никита Калинин – Ловчие (страница 43)

Чем всё закончилось, известно. Род Велес пал, а с Ганса вскоре сняли все охранные сущности, лишили судейских и надзирательных полномочий, да и отправили обратно в Мюнхен. Только вот Ганс, похоже, был лишь рад этому. Он никогда не радел за дело Игры настолько, чтоб пренебрегать родной культурой. И годы, проведённые в шкуре “беспристрастного” арбитра, теперь давали его роду немалые преимущества.

Ганс был неизменен в трёх вещах: всегда симпатизировал Лиге Либертум и закостенелой, холодной, и оттого ещё более опасной ненавистью ненавидел Вотчину.

Третьей страстью Ганса Рихтера было коллекционирование. Что бы мог собирать такой человек? Правильно, сущности. И, естественно, не обычные, а редкие, легендарные и, с прицелом на Духа Велес, ещё и божественные. Он болел этим, бредил. Легко пренебрегал собственным телом, которое порой разрушалось от воздействия некоторых духов. И не гнушался ничем ради власти над сущностью, которой у него ещё не было в коллекции. Подкупами, убийствами, интригами. Войнами. Один только Ганс заварил две-три локальных войны в Африке, где под напором всё той же Лиги уступала свои исконные позиции культура чернокожих народов Иссушенная Мать.

Вот для чего ему понадобился я. Он говорил от имени всей Лиги, но, скорее всего, просто прикрывался им. Дух Велес даже сейчас, в состоянии глубокой дрёмы, был способен выслеживать сущности и порой выдёргивать меня прямо из сферы спящих, учуяв кого-то рядом. Как с той не то вороной, не то сорокой, что пролетала над Ленинградским вокзалом в Москве, когда мы только возвращались в Малинов Ключ. И его способности наверняка развивались, об этом упоминал в том числе и Ганс.

Но… я же был членом рода. А дед вообще патриархом, когда Ганс покусился на Духа в первый раз! Выходит что, Духа возможно было… отторгнуть? Изловить, использовать, как рядовую сущность? Или он надеялся, что я или дед стали бы служить ему, как охотничьи псы?

Ганс никогда не делал ничего просто так. Если протягивал он руку, то точно не для проформы. Пожавший её заключал договор в полной мере, и для этого не требовалось никаких бумаг, нотариусов, клятв и прочего. У него для этих целей имелись определённые сущности, которые скрепляли договор чуть ли силой Скрижалей — привет наследию арбитров! И выходило, что я самый что ни есть клятвопреступник, раз уж обманул немца, вылетев вместо Мюнхена в Паттайю. А лихо не бралось меня душить только потому, что принадлежало мне. Наверное.

А ещё выходило, что мне лучше не встречаться с Гансом ни при каких обстоятельствах. Что-то подсказывало, что я пойду за ним, как грызуны за дудкой Крысолова.

От этой мысли по затылку пробежал холодок.

— Кость.

— М?

Один из спортсменов оторвался от смартфона, мазнул по нам мутным взглядом и снова уставился в экран. Наверное, тоже Костя.

— Ты на них… смотрел?

— Да.

— Ещё раз посмотри.

Я напрягся. Неужто проглядел?! Да ну нет же! Это ж слепым надо быть — с такого-то расстояния не разглядеть ловчих! Но я и впрямь не разглядел. Только не это.

— Видишь? — Гера постучал себя под горлом. — Вот тут. Где эта… щитовая железа, понял?

— Щитовидная, — поправил я, а сам уставился на неявное бледно-зеленоватые свечение, как будто эти ребята носили на верёвочках какие-то обереги из фосфора. Но верёвочек никаких не было. И свечение это происходило от их кожи. Тогда я замедлил реальность ещё сильней, почти до самого провала в сферу сущностей, и встал. Они всё так же пялились в экраны, только теперь перед ними с тем же успехом могла быть оторванная от кирзача подошва. Я подошёл к болванам и потянул на одном джемпер с глубоким треугольным вырезом, какие очень уважали разного рода строители своего тела.

Это была печать. Почти как те, что девчонки лепили нам в детстве — с феями всякими да кривыми рожицами. Только эта была больше и изображала… глаз. Точно: суженный, словно от яркого света, зрачок сверлил меня с идеальной, неправдоподобно правильной сферы глазного яблока, от которого в стороны шли не то лучи, не то… шнуры какие-то.

Я сел обратно и посмотрел на Геру. Тот ждал моей реакции, пояснения. Но я и сам ничего не понимал.

— Пойдём, покурим, — предложил я, вернувшись в сферу спящих.

— Я же не…

— Тогда пойдём подышим, — настоял я. Курить хотелось смертельно, а оставлять с опечатанными мордоворотами Геру было очень глупо.

В тамбуре я закурил под наклейкой, как раз это недвусмысленно запрещавшей. Затянулся, задержал дым, всматриваясь в глаза кудрявому, что уже отмахивался, хоть я ещё даже не выдохнул ни разу. Надо бы проконтролировать его посадку обратно до Малинова Ключа, после того, как Улле нырнёт в центр мировой воронки. Прям усадить его в вагон, чтоб ни шагу влево, ни шагу вправо. И деду просигнализировать. Мало ли.

А после всё же выйти на Натали. Как? Хрен знает. Но надо. Интересно, она ведь ни визитки не оставила, ни…

В тамбур ввалился один из наших попутчиков-спортсменов, пялясь в экран телефона с таким тупым видом, что я даже подумал, будто забыл вынырнуть в обыденность, когда пошёл курить.

— Это вас, — протянул он мне трубку, а в глазах — штиль.

— Да? — сходу ответил я в чужой гаджет, растерявшись.

— Константин Родин, вас беспокоит пятый глашатай рода Ока, Резо Эристави. Мы просим вас прибыть в представительство Вотчины в Санкт-Петербурге, по адресу Сенная площадь, дом ноль. Учтите, отказ может быть интерпретирован как неповиновение.

Глава 29

Как там у классика? С корабля на бал?

В нашем варианте было “из поезда в сказку”. Только на этот раз не страшную, а хрустящую снегом, пахнущую порохом петард и хвоей продаваемых неподалёку лесных красавиц. Мы прибыли ранним вечером, и попали под очарование зажигающихся гирлянд. Повсеместно вспыхивала красивейшая иллюминация, откуда-то слышалась музыка, но громче всех — малость надрывно, будто бы из последних сил — звучала песенка детишек про лето из мультика. Почему про лето? Зима ж вокруг! Ну дык Дед Мороз же там главный герой! Решил посмотреть, что такое лето. А детишки его откармливали мороженным, чтоб не растаял…

Это была какая-то шальная песенка, случайная и недолгая. Вскоре её заглушил поток осточертевшего “Хо-хо-хо” и “Джингл беллз”. Я покривился, но решил не портить себе настроение.

Мы ж напрочь позабыли про праздник со всеми этими войнами, сущностями и местью! А празднику всё едино. Он приближался несмотря ни на что. Как сказал как-то спьяну Митрич: “время — единственный враг, продвижения которого нам не остановить”. Но иногда оно и не враг вовсе. Даже я убедился, что время лучшее лекарство от беды. Оно да ещё праздник — большой, всенародно любимый. Когда люди вокруг улыбаются, и стараются позабыть о лютом холоде, что унёс столько жизней.

Жизнь должна продолжаться.

Закружилась голова и немного защемило сердце. Последний Новый год проплыл мимо меня серой пьяной рутиной, разве что в окантовочке мигающих фонариков. А вот предпоследний… Два года назад мы катались по льду Байкала на коньках и так смеялись, что даже сбитые коленки и ушибленные плечи не мешали. Я тогда сдержал данное сыну обещание, и выложил за новогодний отпуск на малую родину чуть ли не две зарплаты. Лена не знала ничего, это был наш с Деном сюрприз. Она хандрила в ту пору, не могла рисовать. Говорила, что снятся кошмары, была особенно нелюдима и незаметна. Даже с нами. Как тень самой себя. Дошло до того, что она попыталась сжечь несколько своих картин, которые тогда же и написала. Эх, надо бы наведаться в её мастерскую, что ли…

Я глянул на Геру и осёкся. Пацан белый стал, будто в обморок собрался. И всё крутился, разглядывая светящийся вокзал, разинув рот. А на глазах — влага, которую он усердно смахивал, якобы что-то попало под веки. Воспоминания ему туда попали, вот что.

Это был первый Новый год Геры в одиночестве. Без матери и отца.

— Ты готов? — я не нашёл ничего лучше, кроме как грубо выдернуть пацана из грустных мыслей. Да и торопился я, сказать по правде. Не каждый день спящий с зелёным светящимся глазом под горлом протягивает тебе телефон, из которого повелительно вещает какой-то чиновник, наверняка разжиревший от сущностей.

— Что? А! Что, прямо тут?

— Прямо тут, Есенин, прямо тут. Лучше с этим не затягивать. Большой брат дал мне всего сутки, поэтому давай, не тупи.

Гера посмотрел по сторонам, будто толпа смущала его. Выдохнул и уставился куда-то поверх всевозможных шапок стеклянным взглядом. Дед заверил, что ничего необычного в уничтожении этого бильвиза нет. И ничьё внимание, кроме внимания Ганса, мы этим не привлечём. Но на всякий случай я решил осмотреть округу.

Дух дёрнул меня или я сам её увидел — непонятно. Зато стало совершенно точно ясно, что это никакая не ворона, а огромная, наглая и буравящая меня иссиня-чёрными бусинами глаз сорока! И блестело у неё не в лапах, а на них. Куча золотых и платиновых колец на каждой, соединённых меж собой цепями! Казалось, от такого веса она и ходить-то не сможет, не то что взлететь, да и спадывать по идее должна бы вся эта конструкция с тонких лап… Едва я раскрыл рот, чтобы показать чудо в перьях Гере, сорока взмыла и, оставляя синеватый шлейф, быстро улетела куда-то в сторону центра города.

— Готово!

Я аж вздрогнул от неожиданности. Обернулся — и правда, ничего примечательного. Ни молний от перехлестнувшихся проводов каких-нибудь, ни землетрясения из-за порыва коммунальных сетей, ни даже приступа мигрени у сворачивающегося на ночь продавца ёлок. Гера только выглядел малость растерянным и был бледнее обычного. Да вело его чуток, как после обморока.