Никита Калинин – Ловчие (страница 31)
Передо мной была она, некогда блондинка: острое лицо черно, пустые глаза плывут безобразно в разные стороны, как вишни с тающего торта, а рот медленно выворачивается наружу, являя новую чудовищно вытянутую рожу. Боль не дала даже закричать. Звон в ушах поглотил все звуки, а натужные рывки замедляющегося сердца дорисовали мачтам леса мутные пятна кроваво-красной паутины.
Пустота рвала хваты обратно, но ничего не выходило. Будто что-то не отпускало тварь, она билась и свистела, разрывая мои внутренности, но не могла отойти и на шаг. Она менялась. Чернота шелухой слезала с кожи, блуждающие ямы с шипением надувались и лопались, выпуская антрацитовую пыль, как грибы — споры. А позади что-то кричал и по-прежнему жался ко мне Гера.
Деревья начали таять. Со спины обнял холод, а небо вновь стало низким и серым, каким и должно быть зимой. Я упал в снег, зажав вспоротый живот, и неосознанно свернулся в позу эмбриона. Белые хлопья холодили лицо, а по рукам текло липкое тепло покидающей моё тело жизни.
Надо мной склонилась женщина. Она что-то говорила, я не слышал.
— Лена… Лена… — захрипел я сбивчиво, вроде бы даже потянулся, но рука безвольно упала. Это была не Лена.
Рядом со мной дрожала и навзрыд ревела голая тощая блондинка, что всего минуту назад рвала мои внутренности, будучи пустотой.
Глава 21
— Род! Назови свой род!
Голос седой звучал глухо, как сквозь вату. Я не понимал, где я и куда меня несут. И как ни старался, а разглядеть рядом ещё хоть кого-то, кроме неё, не получалось. Я молчал, старался даже не стонать, хоть и давалось это ценой невероятных усилий. Вместо живота, казалось, чвякало кровавое месиво, все внутренности порваны и вот-вот вываляться наружу. Но это было не так. Хотя бы потому, что я всё ещё дышал и даже был в сознании. Большую часть времени.
— Род! Ответь мне! Я приказываю, назови свой род!..
Но я молчал до последнего. Да и захоти что-то ответить — не вышло бы.
Мы вынырнули в сферу спящих. Это стало понятно по тому, что меня передали медикам, а где-то неподалёку вовсю бушевало пламя, мелькали тени от проблесковых маячков и слышался шум воды и пены — МЧС тушило собственный же самолёт. Гера был рядом. Не отходил ни на шаг, словно бы этим хотел как-то помочь. Странно, но он не выглядел испуганным. То есть, он боялся, да, но это был другой страх.
Гера боялся потерять единственного близкого человека в новом чудовищном мире.
Седая тоже была тут. Держалась поодаль, разбитая вся и опустошённая, изредка отвечая что-то суетящимся медикам. От её отряда осталось двое. Пятеро ловчих, среди которых была явно дорогая ей женщина по имени Марина, погибли…
Тощую блондинку укутали в плед и окружили заботой. Выглядела она как будто обгоревшей… Как она… почему она… вернулась?..
— Костя… Костя… — повторял что-то Гера, держа меня за руку, но кроме своего костлявого имени не получалось расслышать почти ничего. — Я буду… Я стану… Мы вместе…
Эхо его слов накатило чёрным цунами, полным смятого пластика, и я не удержал тускнеющее сознание.
Мы вместе…
Вмес-с-сте… Мес-с-с-с-сть…
Жёлтые холодные глаза с вертикальными клиньями чёрных зрачков не мигают. Я не вижу, я чувствую — по мне скользит тонкий раздвоенный язык. Пробует меня на вкус, на суть. Оценивает — тот ли. Тот. Я вижу это в стекле холодных глаз. Хочу потребовать ответа, но я здесь никто. Меня выталкивают, вышвыривают прочь, насмешливо напевая осточертелую:
Каким-то дремучим чувством я вдруг ощутил: это она. И в облике сморщенного тайца тоже шипела она. Нонго. Та, кто семью мою, как скотину безмозглую, не задумываясь отправила под невский лёд.
Я очнулся с хрипом и какой-то долго не проходящей судорогой, словно бы сухожилия рук тянули наружу. Но не издал ни звука, и когда отпустило, огляделся. Мало ли, где я. Белый гипсовый потолок с лепниной явно не был больничным. Как и запах. В больницах не пахнет лавандой. Я нисколько не удивился, нарвавшись на сталь ещё одного взгляда. Седая сидела на высоком барном стуле в углу, лицом сливаясь с серыми обоями и подобрав ноги, как обиженная на несправедливый мир старшеклассница. И она не сразу заметила движение. А когда заметила, встрепенулась, утерев мокрые глаза, и с выдохом подняла лицо. Больше в просторной светлой комнате не было никого.
Я сглотнул сухость, попробовал приподняться. На удивление, вышло.
— Как ты себя чувствуешь?
Я глянул на себя. Крови не было. Боли тоже. Как будто и не ранили. После экстренной помощи спящих, залатал кто-то из ловчих, не иначе. Быстрый взгляд внутрь показал полную шкалу жизненной энергии и общее спокойствие храма. На мне была чистая уютная пижама, подо мной — хрустящая новенькая постель. Рядом стоял столик на колёсиках с серебристым подносом, полным печенья и яблок. Не хватало только размеренной игры на фортепиано за стеной. А ещё трубки с элитным табаком да предложения разыграть партию белыми фигурами.
— Где я?.. — хрип ободрал сухое горло.
Седая слезла со стула, подошла бесшумно по тёмному паркету. Нависла, точно мать над уходящим от ответа подростком, но вдруг сменилась в лице, даже слегка улыбнулась. Она была молода, несмотря на седину. Странно как-то молода… Противоречиво. Словно бы морщины её лица были… искусственными, что ли.
— Вы все в безопасности. В Москве. Если быть точнее, на Рублёвке, у меня в гостях. Ты помнишь, что случилось? — не заметить перемену тона было нельзя. Она больше не допрашивала, а интересовалась — участливо так, по-свойски. Прям сама доброта.
— Я помню бой. Этих… угольных.
— Ты уничтожил пустоту.
— Бой же был, — брякнул я, а сам уже понимал, куда клонила седая. Я ведь… вернул ту блондинку.
— Она за стеной, — кивнула куда-то за меня собеседница, предвосхищая вопрос. — В себя приходит. За ней присматривают. Не бойся, с Катей всё хорошо, хоть наверняка сказать сложно. Знаешь, такое не каждый день случается. Ох, не каждый. Она твоя?..
— Нет. Где Гера?
— Рядом. С ним тоже всё в порядке. Успокойся, я не враг. Ты помнишь, как всё началось? После чего это началось, помнишь? Это важно, Константин. Тебя ведь Константин зовут? Меня — Натали. Натали Збарская, второй глашатай рода Ладо, Вотчина. Да, я полячка.
Я пытался понять, можно ли вообще с ней говорить. Ещё недавно она требовала назвать свой род, а теперь перешла на другие темы, словно бы уже знала ответ. Или выжидала подходящего момента. Если так, то дело плохо. Дед ведь чётко дал понять, что у вотчинников пригорит от символа расколотого солнечного неба. Или не у всех?..
Многое бы отдал, чтобы встать и прямо сейчас выйти из этой комнаты. Забрать Геру и дунуть на деревню к дедушке, самому вопросы задавать. Про Нонго. Про то, как всё так выкрутилось, что за ответами можно было бы и не летать никуда.
Но вместо этого мне предлагали на вопросы отвечать.
— Слушай. То что случилось на аэродроме, называется выбросом, — Натали сходила за стулом, приволокла его и уселась рядом с кроватью. Всмотрелась мне в лицо, будто вместо него я носил экран, на котором онлайн отображались мысли и чувства. — Ты ведь недавно пробудился, верно? И не знаешь ещё ничего толком. Да, то ещё чувство — быть в шкуре слепого котёнка. Уж поверь, все через это проходят. Кто-то в большей степени, кто-то в меньшей, но все. Я долго ничего не понимала и не знала. Догадываюсь, каково тебе. Поэтому и не тороплю. Хотя могла бы…
Последнее прозвучало с некоторой угрозой.
— Но вместо этого я расскажу тебе кое-о-чём. Послушаешь? Это будет интересно, обещаю. Для начала, о выбросе пустоты. Знаешь… — усмехнулась она. — С ликбеза начинают все пробудившиеся, это нормально. Но не с ликбеза о пустотах. Этим, обычно всё заканчивается. Пустоты — порождения Ничто. Огромной такой чёрной дыры в самом центре мировой воронки, которая и вращает её. Ты же знаешь, что реальность — это воронка, да?.. Хорошо. Пустоты, как ты, наверное, понял, охотятся на вновь пробудившихся. Заполняют их. Меняют. Видел же?.. Ловчий без сущности для них — добыча и сосуд. Почему, спросишь ты?.. — я невольно кивнул. Было в её манере говорить что-то от грозной наставницы. Таким не перечат, а слушают раскрыв рот. — А вот никто не знает почему. Хочется им так, наверное. Жрать хотят. Или скучно там, в кромешной сингулярности. Неизвестно. Они вне Игры, не имеют ни ступеней, ни талантов, да и изловить их нельзя — кто пытался, кончил… плохо кончил. Выбросы пустот бывают редко. Даже очень редко, Константин. Для этого нужно, чтобы сложилась масса обстоятельств. Это в войны бывает. Или в стихийные бедствия. Горе нужно, большое и людей объединяющее, чтобы одновременно пробудились несколько десятков человек в относительно малом пространстве. Понимаешь? Вот прям как в вашем самолёте! Хорошо, приземлиться успели… Так бы вообще не выжил никто.
Я поймал себя на мысли, что времени с момента побоища на взлётно-посадочной полосе прошло много. Точно больше суток, ведь меня не мучала отрицательная черта духа-нкои. Не приходилось постоянно сплёвывать слюну.
— По большому счёту, ничего удивительного, что этот самолёт спровоцировал выброс, — пожала плечами Натали, глядя куда-то в сторону. — Потому мы и были рядом. Ждали. Отряды других родов не захотели связываться с пустотами, что тоже не удивительно. Такие вещи с некоторых пор предпочитают переждать. Впрочем, неважно. Важно другое, Константин. Важно, что кто-то выжил, кто был в том самолёте с самого начала и всё видел. Важно, чтобы ты вспомнил как можно больше деталей и рассказал их нам.