Никита Филатов – Сторона защиты. Правдивые истории о советских адвокатах (страница 26)

Хозяин кабинета говорил, а посетительница кивала и делала вид, что собеседник открывает ей нечто новое. Хотя она уже успела прочитать все в той же много раз перепечатанный на машинке «самиздатовской» рукописи, что сутяжно-паранойяльное развитие, наряду с вялотекущей шизофренией, оказалось весьма удобным диагнозом для внесудебной изоляции инакомыслящих. Например, даже обыкновенное недовольство незаконным увольнением человека с работы после подписания им какого-нибудь «письма протеста» или заявления в защиту политических заключенных, осуждение оккупации Чехословакии, письмо в «Известия» или в районную газету об отсутствии в СССР демократических свобод легко могли быть диагностированы как «бред сутяжничества» либо же «бред реформаторства». С точки зрения советских психиатров, под эти понятия вполне подходило также написание человеком многочисленных жалоб и заявлений в партийные или советские органы, в прессу и в суд с требованием восстановить какую-нибудь «справедливость» и «правду», уверенность в своей правоте, обостренное реагирование на ситуацию, унижающую человеческое достоинство…

Принудительной госпитализации в связи с этим подвергались правозащитники, представители разного рода национальных движений, люди, пытавшиеся эмигрировать из страны, религиозные активисты различных конфессий и даже борцы за соблюдение трудового законодательства или против бюрократизма на местах. Поговаривали, будто в некоторых центральных учреждениях, вроде приемной Прокуратуры СССР и Верховного Совета, существовала отлаженная система отправки особо настойчивых иногородних и московских посетителей в психиатрические больницы.

— В общем, завтра мы вашего подопечного перевозим в Москву, в институт имени Сербского. Для проверки диагноза… — закончил доктор короткую лекцию по основам советской психиатрии.

— А почему не у нас, не в Бехтерева?

— Понятия не имею. Такое постановление вынесено.

Медицинское освидетельствование и экспертиза на предмет вменяемости чаще всего проводились либо в московском Центральном НИИ судебной психиатрии имени В. П. Сербского, либо в Научно-исследовательском психоневрологическом институте имени В. М. Бехтерева в Ленинграде. И если здесь, на берегах Невы, еще можно было на что-то надеяться, то главными «экспертами» по вопросам медицинского освидетельствования в столице являлись сам Снежневский и профессор Лунц — так что рассчитывать на их объективность не стоило.

— Ой, спасибо… извините, — поблагодарила его Софья Михайловна. — Да, но что же будет с уголовным делом?

— Ну, уж это я точно не знаю, — развел руками психиатр. — Наверное, прекратят. Разве в нашей стране можно судить психического больного человека? Его лечить полагается, а не в тюрьму сажать…

Даже согласно официальной статистике Института судебной психиатрии, вменяемыми признавали более девяноста пяти процентов подсудимых, которым был выставлен этот диагноз. Однако по уголовным делам, связанным с «антисоветской агитацией и пропагандой» или же с «клеветой на социалистический строй» такой диагноз почти с этой же вероятностью приводил к признанию обвиняемых невменяемыми еще на стадии следствия…

Главный врач демонстративно отогнул рукав халата и посмотрел на часы:

— Ничего страшного. Полежит, поправится…

Разумеется, он ни при каких обстоятельствах не стал бы рассказывать адвокату о том, в каких условиях по-настоящему содержатся пациенты специальных психиатрических стационаров. В переполненных палатах царила духота и была такая скученность, что даже одному человеку с трудом удавалось протиснуться между кроватями. Зато в палатах не было предусмотрено туалетов, и отправление физиологических потребностей допускалось только в установленное администрацией время суток и в строго предусмотренные несколько минут для каждого. На прогулки обитателей психиатрических больниц почти не выводили — во всяком случае, мало кому из них удавалось подышать свежим воздухом свой положенный один час в день. Запрещено было иметь при себе письменные принадлежности и бумагу, заниматься самообразованием, общаться с остальными «политическими», обращаться к надзирающему прокурору, подавать апелляцию. Вся входящая и исходящая корреспонденция пациентов прочитывалась, телефонами пользоваться не разрешали, а свидания с близкими родственниками предоставлялись всего два или три раза в год. Обстановка палат отличалась от обстановки тюремных камер разве что в худшую сторону. Стены были покрыты штукатуркой, окна маленькие, за решетками и кое-где даже закрытые деревянными щитами-«намордниками». На ночь свет не выключали почти никогда…

— А что с ним потом будет, доктор?

— Вылечим, — твердо пообещал психиатр, поднимаясь из-за стола. — И будет он жить как все, нормальной жизнью.

Доктор, конечно, лукавил, и они оба это понимали. Над каждым, кто хоть раз попадал в поле зрения советской карательной психиатрии, навсегда повисала угроза внесудебной принудительной госпитализации — на месяц, на пару недель или даже на один-два дня, по указанию партийных или государственных органов. По меньшей мере дважды в год люди, состоящие на учете, принудительно госпитализировались в психиатрические стационары вообще без каких-либо медицинских показаний, а по распоряжению властей. За две недели до больших советских праздников райкомы и горкомы КПСС направляли главным врачам психбольниц секретные распоряжения на время госпитализировать в психиатрические больницы «людей с непредсказуемым поведением» — в частности, инакомыслящих и верующих, чтобы «обеспечить общественный порядок». Психиатрические больницы таким образом становились временными тюрьмами для «социально опасных», с точки зрения советской власти, людей — и не только по праздникам в мае и в ноябре. Также это происходило во время партийных съездов, визитов зарубежных государственных деятелей, международных фестивалей и крупных спортивных соревнований с участием иностранцев…

— Спасибо вам, доктор! Еще раз извините за потраченное время.

В сущности, Софья узнала почти все, на что могла рассчитывать. О том, что ее подзащитного переводят из Ленинграда в столицу, никто ни родственников, ни адвоката официально не уведомил, зато теперь появится возможность хотя бы подготовить необходимые справки и медицинские документы.

— Не за что, всего доброго. Поклон отцу! Я скажу, чтобы вас проводили…

Глава седьмая. 1986 год

Ускоренье — это фактор,

Но не выдержал реактор.

Утопили пароход,

Пропустили самолет…

Если кто не помнит, в популярной, но невеселой частушке второй половины восьмидесятых речь идет о событиях, которые были тогда на слуху у любого жителя Советского Союза. Едва новый генеральный секретарь ЦК КПСС провозгласил курс на гласность, перестройку и ускорение развития экономики, как произошел взрыв реактора на Чернобыльской АЭС, оказавшийся катастрофой мирового масштаба. Спустя некоторое время в Черном море в результате столкновения с другим судном затонул пассажирский теплоход «Адмирал Нахимов» — погибли более четырехсот двадцати человек. А в мае следующего года девятнадцатилетний пилот-любитель Матиас Руст из Германии беспрепятственно пересек на своем самолете воздушную границу СССР и приземлился на Москворецком мосту, возле самой Красной площади. Было ясно, что социалистическая экономика не выдерживает гонку вооружений, население деградирует, а война в Афганистане приняла затяжной характер, окончательно потеряв какой-либо смысл. В общем, коммунистическая партия еще выглядела уверенно и вела себя по-хозяйски, но система уже то и дело пошатывалась, громко скрипела и давала один крупный сбой за другим. Страна делала вид, что борется с пьянством и с нетрудовыми доходами, но в остальном все оставалось по-прежнему, как в анекдоте о том, что «КГБ занимается теми, кто недоволен советской властью, а теми, кто ею доволен, занимается ОБХСС[16]…»

Впрочем, новости были не только плохие. Например, весной по телевизору снова показали «Клуб веселых и находчивых».

— Вы смотрели, Софья Михайловна? — поинтересовался у собеседницы загорелый не по сезону мужчина лет пятидесяти с благородной сединой в аккуратно подстриженных волосах, которого называли Борисом Марковичем. Одет он был в темно-синий костюм, пошитый на заказ в ателье Литературного фонда, и в кремовую рубашку с расстегнутым воротом, а на пальце его красовался массивный перстень-печатка хорошей работы.

Столик был небольшой, на троих, но ни у кого бы не вызвало никакого сомнения, что мужчина расположился именно во главе его. Расположился привычно, уверенно и по-хозяйски — так ведут себя в дорогих советских ресторанах постоянные посетители, которых швейцар вот уже много лет называет по имени-отчеству, а обслуживают либо лично администратор, либо какая-нибудь «своя» официантка.

— Да, конечно, — улыбнулась адвокат Софья Ровенская.

— Сколько же не было-то КВН?

— С семьдесят второго года…

Одета она была строго и по-деловому, но в то же время достаточно дорого, чтобы не выглядеть белой вороной среди остальных дам, оказавшихся этим вечером в ресторане на Невском проспекте. Финский пиджак, югославская сумочка — разве что золотых украшений поменьше, чем здесь было принято…