Никита Филатов – Сторона защиты. Правдивые истории о советских адвокатах (страница 25)

В июле сорок первого он ушел на фронт с последнего курса Военно-медицинской академии и получил назначение на должность старшего военфельдшера во 2-ю дивизию народного ополчения. Осенью с тяжелыми осколочными ранениями попал в госпиталь, где был оставлен после излечения в связи с нехваткой медицинского персонала. Всю войну он прослужил на Ленинградском и Волховском фронтах, потом окончил Военно-медицинскую академию и серьезно занялся психиатрией. С отцом Сони Ровенской, командиром минометной батареи, нынешний главный врач спецбольницы познакомился в сорок третьем, во время январского прорыва блокады. Особенно близких отношений они с тех пор не поддерживали, однако встречались несколько раз на Пискаревском кладбище, так что отказать в личной просьбе фронтовику-ленинградцу нынешний главный врач спецбольницы почитал недостойным…

— Где он сейчас? — спросила посетительница.

— Там… — Хозяин кабинета махнул рукой куда-то в сторону тюремных камер, которые здесь теперь называли палатами.

— Я могу с ним увидеться?

— Нет.

— Почему?

— Это может быть вредно для психического состояния и здоровья.

— Для моего психического состояния? — улыбнулась молодая женщина.

— Возможно, и для вашего, — ответил врач вполне серьезно. Кажется, он уже начал жалеть о том, что согласился на встречу. — Скажите, Софья Михайловна, вы себе вообще представляете, что такое вялотекущая шизофрения?

— Ну, в общих чертах…

Разумеется, на юридическом факультете студентке Ровенской, как и остальным, читали общий курс судебной психиатрии. Однако о том, например, что означает это понятие, она получила довольно смутное представление. Софье запомнилось только, что этот диагноз был введен в оборот советским психиатром Снежневским, который определил его как разновидность шизофрении, при которой болезнь прогрессирует слабо, без характерной для шизофренических психозов симптоматики, и наблюдаются чаще всего только какие-то косвенные клинические проявления или неглубокие личностные изменения. При этом в советской медицинской литературе особо подчеркивалось, что человек с вялотекущей шизофренией может вполне успешно скрывать свою болезнь от членов семьи и знакомых, и только глаз специалиста может при этом распознать наличие заболевания. Мало того, по мнению некоего профессора Лунца, полковника КГБ и одного из соратников Снежневского, заболевание вообще может теоретически присутствовать, даже если это клинически недоказуемо и даже в тех случаях, когда личностные изменения отсутствуют.

С точки зрения адвокатов и правозащитников, с которыми уже успела пообщаться Ровенская, концепция вялотекущей шизофрении получила распространение только в СССР и в некоторых других странах социалистического блока, исключительно потому, что под такое описание можно было подогнать почти любого человека, не слишком удобного для властей. Например, недовольного нынешним социалистическим строем реформатора, правдоискателя, философа, артиста, просто чудака… И совершенно закономерно, что так называемая «вялотекущая шизофрения» систематически диагностировалась противникам существовавшего в СССР политического режима с целью их принудительной изоляции от общества. При постановке диагноза использовались такие критерии, как оригинальность поведения, страх, подозрительность, религиозность, депрессия, внутренние конфликты и чувство вины, недостаточная адаптация к социальной среде, смена целей и интересов.

Например, в уголовном деле Виктора Некипелова, осужденного за «распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный строй» значилось: «Излишняя, чрезмерная вспыльчивость, заносчивость… склонность к правдоискательству, реформаторству, а также реакции оппозиции. Диагноз: вялотекущая шизофрения или психопатия».

А по поводу литератора Михаила Нарицы, арестованного по обвинению в «антисоветской агитации и пропаганде» и признанного невменяемым, в медицинском заключении было написано: «Имеет собственную систему взглядов на государственное устройство с позиций свободных идей. Советскую действительность оценивает болезненно неправильно, исходя из неправомерных обобщений отдельных недостатков. Страдает психическим заболеванием в форме параноического развития личности и не может отдавать отчета в своих действиях и руководить ими».

Или вот еще что удалось прочитать Софье Ровенской в самиздате по делу одного известного правозащитника: «С увлечением и большой охваченностью высказывает идеи рефор-маторства по отношению к учению классиков марксизма, обнаруживая при этом явно повышенную самооценку и непоколебимость в своей правоте. В то же время в его высказываниях о семье, родителях и сыне выявляется эмоциональная уплощенность… В отделении института при внешне упорядоченном поведении можно отметить беспечность, равнодушие к себе и окружающим. Он занят гимнастикой, обтиранием, чтением книг и изучением литературы на английском языке… Критика к своему состоянию и создавшейся ситуации у него явно недостаточная».

Вынесение психиатрического диагноза позволяло властям избегать гласного судебного процесса, отправляя здоровых людей в психиатрические больницы без суда и на неопределенный срок, который в среднем составлял четыре с половиной года, но иногда мог достигать семи и даже более чем десяти лет. Кроме того, объявление несогласных психически больными позволяло властям уходить от вопроса о политических заключенных — наоборот, это позволяло утверждать, что в СССР они рассматриваются как больные, которых следует лечить, а не как преступники, подлежащие уголовному наказанию.

Надо отметить, что в первые годы существования Страны Советов попытки использовать психиатрию в политических целях носили единичный характер. Например, в 1921 году в Пречистенскую психиатрическую больницу по личному распоряжению Дзержинского была принудительно помещена Мария Спиридонова — легендарный деятель партии социалистов-революционеров и непримиримая противница большевиков. При Сталине в тюремных психиатрических больницах по политическим причинам содержались первый президент Эстонии Константин Пятс, бывший начальник штаба советского Военно-морского флота адмирал Лев Михайлович Галлер, знаменитый советский авиаконструктор Андрей Туполев. В 1955 году один из реабилитированных бывших пациентов Ленинградской психиатрической спецбольницы, известный партийный деятель, фронтовик Сергей Петрович Писарев начал первую в истории СССР кампанию против политических злоупотреблений психиатрией. Ему даже удалось добиться создания специальной комиссии ЦК КПСС, которая пришла к выводу, что злоупотребления действительно имели место, и подтвердила высказанные Писаревым обвинения в постановке ложных диагнозов, приведшей к тому, что психически здоровые люди подвергались изоляции в тюремных психиатрических больницах. В результате сотни здоровых людей были выпущены из больниц, а виновники их диагнозов отстранены от дел. Однако впоследствии отстраненные комиссией врачи и администраторы вернулись на свои места, а члены комиссии удалены под разными предлогами из аппарата Центрального комитета. Практика принудительной госпитализации советских граждан, не страдающих психическими заболеваниями, продолжалась…[14]

В сущности Снежневский всего лишь ввел новое толкование болезни, которое дало возможность рассматривать идеологическое инакомыслие как симптом тяжелого психического расстройства. При этом его последователям совершенно не следовало опасаться ответственности за постановку «политических» диагнозов. Можно сказать, специально для них из Уголовного кодекса 1960 года убрали статью 148, которая существовала даже в УК РСФСР 1926 года и согласно которой «помещение в больницу для душевнобольных заведомо здорового человека из корыстных или личных целей» наказывалось лишением свободы на срок до трех лет.

И не случайно поэтому сеть советских психиатрических лечебных заведений различного типа постоянно расширялась. По данным, которые приводили отечественный «самиздат» и так называемый «тамиздат», нелегально привезенный из-за границы, если к середине тридцатых годов на территории СССР функционировало 102 психиатрические больницы на 33 772 койко-места, то через десять лет после войны их стало уже около двухсот — на сто с лишним тысяч коек, а с 1962 по 1974 год количество койко-мест возросло с 222 600 до 390 тысяч.

Справедливости ради следовало отметить, что представители киевской и ленинградской школы советской психиатрии долгое время решительно выступали против этой концепции. Софье Михайловне рассказали, что в пятидесятые и шестидесятые годы они довольно часто отказывались признавать психически больными диссидентов, которым был выставлен диагноз вялотекущей шизофрении в Москве, и лишь к началу семидесятых сторонники Снежневского окончательно взяли верх и в Ленинграде[15].

— Да, конечно же, в общих чертах… — улыбнулся невесело доктор. — А вы знаете, что у вашего подзащитного выявлено сутяжно-паранойяльное развитие личности?

— Нет, а что это значит?

— Это, милая девушка, если коротко, — одна из разновидностей патологического развития психопатической личности. Она возникает, как правило, после реальных психических травм и вызывает реакции паранойи, из которых впоследствии формируется стройная система бреда. Доминирующая идея сменяется сверхценной, а затем — бредовой…