Никита Филатов – Сторона защиты. Правдивые истории о советских адвокатах (страница 21)
Или вот еще характерный отрывок, который Никифоров мог воспроизвести по памяти почти дословно:
А в довершение, уже на выходе из зала:
Между прочим, за распространение или даже за хранение неофициальной стенограммы процесса над Бродским можно было нарваться за большие неприятности. Потому что фактически молодого человека двадцати трех лет осудили за то, что он выбрал делом своей жизни поэзию. Стихи его были достаточно необычны, зато переводы — вполне профессиональны. Так считали многие именитые представители советской творческой интеллигенции, включая Корнея Чуковского, Самуила Яковлевича Маршака, профессора Владимира Адмони, Наталью Грудинину, Эткинда и даже Дмитрия Шостаковича, но, как оказалось, не чиновники от литературы и не партийные руководители.
Печатали Бродского скупо. Но печатали. Заключали с ним издательские договоры. И даже время от времени платили гонорары. Тем не менее он был осужден — даже не по статье Уголовного кодекса, а в административном порядке, по Указу об ответственности за тунеядство, направленному против различного рода спекулянтов или фарцовщиков. Осужден на пять лет северной ссылки…[12]
Справедливости ради надо было отметить, что еще в 1965 году заместитель Генерального прокурора СССР внес в президиум Ленинградского городского суда протест, в котором поставил вопрос о досрочном освобождении Бродского от отбытия наказания. Однако постановлением президиума суда от 16 января 1965 года протест был отклонен, и лишь через какое-то время Верховный Суд РСФСР сократил ему срок наказания до фактически отбытого.
— Вы же помните статью в «Вечернем Ленинграде», с которой началась травля Иосифа? — никак не унимался голос из-за двери.
— Я, по-моему, не читала, но…
— Я принесу, у меня лежит газета. Так вот, мне тогда показалось, что меня каким-то чудом перенесли из шестьдесят третьего года куда-то обратно в тридцать седьмой или в сорок девятый… Сплошная ложь, ненависть к интеллигенции, воинствующее невежество, стремление унизить, напугать, запачкать грязью…
«Времена ему, понимаешь ли, нынче не нравятся!» — неожиданно для себя разозлился Никифоров. Да при товарище Сталине и при товарище Берии такие разговорчики даже представить себе было невозможно — посадили бы лет на пятнадцать и того, кто говорил, и того, кто слушал, и даже того, кто случайно присутствовал, но не донес…
И Соня наша, дурочка-идеалистка, тоже хороша… Нет, определенно, надо было срочно что-то делать. Заведующий консультацией громко переступил с ноги на ногу и позвал секретаря:
— Светлана! Есть тут кто живой?
— Ой, простите, я тут отошла на минутку! Здравствуйте…
— Здравствуйте, Степан Иванович!
Они появились и поздоровались почти одновременно — девушка-секретарь, на ходу пережевывая что-то сдобное, и стажер Софья Ровенская, приоткрывшая дверь адвокатской «кабинки».
— Здравствуйте, Софья Михайловна… Добрый день, Светлана. Мне сегодня звонили из Совета профсоюзов?
— Нет, Степан Иванович, не звонили.
— Они должны были передать приглашение на конференцию по охране труда.
— Нет, пока ничего. Я еще раз проверю на почте, но…
Кодекс законов о труде был принят в РСФСР еще в начале двадцатых и с тех пор действовал вот уже больше сорока лет. Он представлял собой неподъемный во всех отношениях том — большого формата и толщиной в ладонь, так что даже профессиональные юристы часто спотыкались на этом кодексе, не говоря уже о работниках профсоюзов или обыкновенных трудящихся. Адвокатам из консультации, которой руководил Никифоров, время от времени приходилось выступать на суде в интересах администрации различных предприятий по искам рабочих и служащих. Но представители профсоюзных организаций почти никогда не выступали на стороне своих членов — они предпочитали отсиживаться по кабинетам, даже если дела касались полученных на производстве увечий.
— Ладно. Что еще нового? Меня кто-то спрашивал?
— Вас — нет, не спрашивали. — Секретарь уже успела занять за столом свое место и открыть регистрационный журнал. — Заходила какая-то странная бабушка. Просила адвоката по пенсионным делам. Я сказала ей, чтобы заходила завтра.
— А что у нее был за вопрос?
— Я не поняла, — пожала круглыми плечами секретарь, переводя взгляд на Соню.
— Меня не было, я сегодня до двенадцати в суде, — поторопилась оправдаться Ровенская.
— Ну, ничего не поделаешь, — покачал головой Степан Иванович. — Хотя в Ленинграде встречаются удивительные старушки. Например, мне рассказывали, что в Библиотеке имени Салтыкова-Щедрина работала одна такая древняя сотрудница, по фамилии Люксембург. Полагали, что она еврейка. Однажды в отделе кадров поинтересовались, есть ли у нее родственники за границей. Оказалось, что есть. Кто? Она сказала: английская королева, королева Голландии… Дело в том, говорит, что я герцогиня Люксембургская. Поинтересовались, как она попала в библиотеку. Выяснилось, что в личном деле имеется записка Ленина, рекомендовавшего ее на эту работу…
Убедившись, что этот исторический анекдот, который он пересказывал в своей жизни бесчисленное количество раз, произвел на обеих девушек надлежащее впечатление, Никифоров продолжил:
— Или вот еще была одна старушка. Нуждалась, одалживала по рублю. Тоже библиотечный работник… После ее смерти обнаружили среди тряпья завернутый в тряпицу бриллиант таких размеров, что ему не было цены. Выяснилось, что старушка — родная сестра королевы Сиама, русской женщины, которая много лет назад прислала сестре «на черный день» этот бесценный бриллиант. Настолько бесценный, что нищая старуха так и не решилась его кому-либо показать…
— Надо же! — захлопала глазами секретарь, но заведующий юридической консультацией уже убрал с лица улыбку:
— Софья Михайловна, зайдите ко мне.
— Степан Иванович, прошу прощения… — Ровенская обернулась к невидимому посетителю.
— У вас кто-то есть на приеме? — опередил ее заведующий. — Ничего страшного. Попросите граждан подождать.
Не оборачиваясь и не давая Соне времени что-нибудь возразить, он проследовал в свой кабинет:
— Присаживайтесь.
Девушка села на краешек стула и выжидающе посмотрела на своего руководителя стажировки. На коленях у нее лежали шариковая ручка и блокнот, так что сейчас Ровенская больше всего напоминала отличницу с юридического факультета перед лекцией любимого, но строгого профессора.
— Вы что, с ума сошли?
Начало разговора явно оказалось для девушки неожиданным.
— Где ваша сумочка, Софья Михайловна?
Ровенская сделала непроизвольный жест рукой вокруг себя, потом сообразила:
— Там осталась. В кабинке…
— У вас было в ней что-нибудь ценное? Потому что к нам сюда ходят очень разные люди. Это ведь раньше, когда-то рассказывали, что у блатных адвокат был «в законе», как доктор. И что воровать у него считалось не по понятиям. А теперь посетитель залезет к вам запросто в сумочку или в карман, да и вытащит деньги…
— Я сейчас… я сейчас заберу! — Девушка начала подниматься со стула, но заведующий консультацией движением ладони возвратил ее на место: