Никита Филатов – Последний выстрел камергера (страница 43)
Федор Иванович поднял голову и посмотрел на звезды, рассыпавшиеся по небу.
Эти звезды, наверное, могли видеть сейчас и обыватели далекого крымского Севастополя, мирно отходящие ко сну после привычных домашних забот…
Ими могли любоваться моряки адмирала Нахимова, развешивая на палубах боевых кораблей офицерские гамаки или парусиновые матросские койки…
Те же самые звезды заглядывали и в окна огромного здания на Дворцовой площади, где мудрили над картами и приказами молодые полковники русского Генерального штаба…
Их могли видеть также солдаты и казаки боевого охранения Кавказской пограничной линии, растянувшейся почти на пятьсот верст — от устья мало кому известной речушки Чорох на побережье Черного моря до библейской горы Арарат.
И никто из этих людей даже не подозревал о том, что их судьбы неразрывно связаны с непростым выбором, который в самое ближайшее время предстояло сделать худощавому седому мужчине средних лет, ожидающему отправления поезда на берлинском вокзале…
1864 год. МЮНХЕН
Порядочному человеку свойственно испытывать чувство вины. В особенности если к тому имеются вполне определенные основания… С годами чувство это усугубляется печальным пониманием того, что уже не осталось ни времени, ни возможности что-то исправить.
Старый мюнхенский «Черный орел» был, наверное, лучшей в городе, но едва ли не худшей из всех немецких гостиниц — несмотря на огонь, полыхавший в камине, номер, предназначенный для одиноких постояльцев, казался Федору Ивановичу пустым и холодным, как наполовину разрушенный склеп.
С самого утра Федора Ивановича бил озноб. И дело было вовсе не в сырой и бесснежной декабрьской погоде, распявшей Мюнхен накануне Рождества…
Федор Иванович Тютчев до половины налил в стакан горячего глинтвейна, выпил и взял со стола приготовленный еще днем пистолет.
Примерился. Да, наверное, так…
Пистолет показался ему непривычно тяжелым, да и стрелять самому себе в сердце было не слишком удобно.
Впрочем, прежде чем осуществить задуманное, следовало привести в порядок бумаги.
Первыми под руку попались черновики стихов — и опубликованных уже когда-то, и не увидевших свет… Большинство из них писано было в дороге, во время многочисленных переездов.
Или вот еще:
Хорошо, но — ладно, все пустяки… вот сам же написал когда-то:
Один за другим исписанные листы отправились в огнедышащую пасть камина…
Потом пришел черед журнала «Современник» с давней статьей господина Некрасова.
Странное дело, лишь после выхода этой статьи и последовавшей за ней поэтической подборки разных лет читающая публика словно прозрела: ах, какая тонкая лирика! ах, как же это мы раньше не замечали… Потом тот же Некрасов с Иваном Тургеневым издали еще и отдельную книгу, «Стихотворения Ф. Тютчева» — общий тираж ее составил едва ли не три тысячи экземпляров, почти таков же был и тираж самого журнала.
Выпуск «Современника», естественно, разошелся сразу между подписчиками и в книжных лавках, книга была целиком распродана за год или полтора.
Это была если не слава, то, во всяком случае, популярность.
Впрочем, себе самому-то уж можно признаться теперь: литературный успех оказался не так уж громок и длителен. Да, на некоторое время Тютчев стал в прямом смысле слова знаменитостью, однако довольно скоро он… устарел, что ли? Вышел из моды? Забылся?
Да что уж там…
Помнится, сам же он и написал тогда, в самом разгаре крымской катастрофы:
Во всяком случае, теперь с литературой покончено. Сладкий вкус поэтической славы больше не привлекал Тютчева, как более не привлекало его в этой жизни многое другое…
Федор Иванович всегда считал себя человеком достаточно светским — религиозен он был лишь в той степени, в какой это предписывалось приличиями.
Однако утром в день его отъезда из России, приходившийся на воскресенье, после обедни был отслужен обязательный молебен, после чего семья Тютчевых посетила собор и часовню, в коей находится чудотворный образ Иверской Божьей Матери. Все произошло в точном соответствии с православным обрядом — и что же? Тютчев, до этого приобщавшийся к нему лишь мимоходом и воспринимавший от православия очень немногое, в этих обрядах, столь древних и столь глубоко исторических, совершенно неожиданно обнаружил величие несравненной поэзии… Ибо к чувству столь древнего прошлого в душе его присоединилось предчувствие неизмеримого будущего.
О России в последние годы говорили и спорили много — в особенности после Крымской войны она служила предметом пламенного тревожного любопытства, сделавшись одною из главнейших забот всех европейских политиков.
Разумеется, широко обсуждаемой темой в мире была крестьянская реформа в России — и, между прочим, с манифестом об отмене крепостной зависимости за границей ознакомились именно в переводе Федора Ивановича Тютчева. Однако больше всего Запад в 1860-е годы тревожило стремительное восстановление военного и политического престижа Российской империи, потерпевшей, казалось, почти смертельное поражение в Крыму от объединенных сил англо-французской коалиции.
Менее чем через два года после войны Нессельроде был наконец-то отправлен в отставку, а его место занял князь Горчаков. Внешняя политика России существенно изменилась, а вместе с ней стремительно пошла в гору и карьера Федора Ивановича. Тютчев стал сначала действительным статским советником, а совсем недавно получил чин тайного советника — едва ли не высший гражданский чин согласно Табели о рангах. Его назначили председателем Комитета цензуры иностранной, ввели в состав совета Главного управления по делам печати…
Казалось бы, в новой должности камергер Тютчев обрел возможность реально воплощать в действительность те планы и проекты, осуществление которых невозможно было при старом канцлере. Однако в окружении царя и на самых высоких государственных постах оставалось еще слишком много приверженцев Нессельроде — сталкиваясь с явным и скрытым противодействием с их стороны, Федор Иванович даже уподоблял их волосам и ногтям покойников, продолжающим некоторое время расти и после погребения.
И ведь было же время, не такое давнее, когда Федор Иванович буквально впадал в отчаяние и ярость, близкую к безумию, от того, что творилось в политическом мире. Ведь еще год назад, когда Франция, Англия и Австрия решили воспользоваться очередным польским восстанием для жесткого политического нажима на Россию, он публично клеймил поразительное
После того как великие западные державы направили в Петербург оскорбительные дипломатические ноты, к ним присоединились почти все остальные страны Запада — Италия, Швеция, Испания, Дания, Голландия, Португалия, Турция, Ватикан. Россия, казалось, опять была вынуждена противостоять одна всей враждебной Европе, и вопрос о том, как ответить на брошенный вызов, отнюдь не был предрешенным. Во многих петербургских и московских гостиных тогда говорилось о том, что необходимо отвечать чуть ли не покорно и почтительно… И оттого невозможно было передать ту радость, которую испытал Федор Иванович, убедившись, что сделанные им предложения почти слово в слово нашли отражение в полном достоинства и гордой твердости ответе русского государя на дерзкое вмешательство Европы в дела России.
Впрочем, теперь, спустя год, все это — и политика, и религия, и государственные интересы — уже не представлялось Федору Ивановичу таким важным…
После смерти Елены Денисьевой вдруг как-то разом стало ясно, что последние пятнадцать лет главным смыслом его жизни являлась любовь к этой женщине.
С любовью к ней так хорошо было жить, так легко и так отрадно…
Да и самой Елене, кажется, нужен был только сам Тютчев — и решительно ничего, кроме него самого. Помнится, всего раз, как-то в Бадене, гуляя, Елена заговорила о желании своем, чтобы Федор Иванович серьезно занялся переизданием стихов — и так мило, с такой любовью созналась ему: она желала бы, чтобы книга эта была посвящена ей. И что же? Вместо благодарности, вместо любви и обожания Федор Иванович, сам не зная почему, высказал ей какое-то несогласие, нерасположение. Ему показалось тогда отчего-то, что со стороны возлюбленной невеликодушно предъявлять подобное требование… что, зная, до какой степени он принадлежит ей, Елене нечего, незачем было желать еще и печатных заявлений, которыми могли бы огорчиться или оскорбиться другие личности…
О, как же она была права — и как неправ был Тютчев, отказав ей в подобном незначительном требовании!
В нынешнем мае Елена Александровна Денисьева родила очередного ребенка — сына Николая, и сразу после родов у нее началось быстрое развитие туберкулеза. Федор Иванович буквально не отходил от нее до самого конца, наступившего летом…
Нет, решительно не было никакой возможности перенести эту муку воспоминания