Никита Филатов – Последний выстрел камергера (страница 18)
— Спасибо, доктор.
Однако, как только Федор Иванович Тютчев прикрыл глаза, перед ним опять замелькали обрывки недавнего сновидения.
Элеонора…
Он не раз вспоминал теперь о годах, проведенных с ней, как об утраченном рае — как все было тогда молодо, и свежо, и прекрасно! А теперь это лишь сон. И она также, она, которая была для Тютчева жизнью, — больше, чем сон: исчезнувшая тень. А ведь когда-то он считал Элеонору настолько необходимой для существования, что жить без нее казалось Федору Ивановичу невозможным, все равно как жить без головы на плечах.
Узнав о романе, который завязался у Тютчева с Эрнестиной фон Дёрнберг, Элеонора пыталась покончить с собой — но даже после этого сумела простить мужа.
А потом приключилось это злосчастное кораблекрушение…
Пять лет назад, когда Федор Иванович уже обосновался на новом месте дипломатической службы, Элеонора с тремя малолетними дочерьми, старшей из которых было тогда девять лет, а младшей два с половиной года, седа на пароход «Николай I», направлявшийся из Кронштадта в Любек. Посреди ночи на пароходе вспыхнул пожар. Погасить пламя не было возможности, поэтому капитан нашел спасительное решение — устремил судно к скалам и посадил его на мель, после чего пассажиры кое-как переправились на берег. «Николай I» сгорел дотла, погибли пять человек; несчастная же Элеонора Тютчева, спасая своих детей, испытала тяжелейшее нервное потрясение, последствия которого в скором времени привели ее к смерти…
— Вода, синьор. Вы меня слышите?
— Да, спасибо. — Тютчев опять приподнялся на локте, с благодарностью принял из рук врача тяжелый глиняный кувшин и сделал несколько жадных глотков. — Спасибо, доктор…
Только сейчас он нашел в себе силы, чтобы внимательнее приглядеться к своему помощнику. Одет Франческо Замбеккари был как и положено человеку его профессии и положения в обществе: рубашка, шелковый галстук, несколько старомодный сюртук, на котором недоставало двух пуговиц, узкие панталоны и туфли с медными пряжками. На вид доктору можно было дать лет шестьдесят или даже, наверное, больше. Федор Иванович Тютчев попытался представить, как сейчас выглядит со стороны он сам: худой, грязный, с растрепанными седыми космами…
— Вы позволите, синьор? — Забрав у Тютчева кувшин с водой, врач протянул руку и, слегка приподняв его голову, ощупал затылок.
— О боже, доктор, как больно!
— Чем это они вас, синьор?
— Прикладом, кажется… пустяки.
Австрийские пехотинцы, помогавшие солдатам кардинала восстанавливать порядок и законность в мятежной провинции, ворвались в гостиницу незадолго перед полуднем, когда бои на улицах Римини уже почти стихли. Кажется, перед этим их все-таки обстреляли из одного из домов по соседству, поэтому победители не церемонились: всех мужчин, подгоняя пинками и руганью, они вытолкали во двор и заставили выстроиться в один ряд.
— Покажите руки! Ну, быстро, быстро… — распорядился капрал по-немецки. После этого он торопливо, но обстоятельно, с обеих сторон, осмотрел и обнюхал ладони каждого из задержанных. — Итальянские свиньи…
Ни следов оружейного пороха, ни его запаха, неизбежного для любого, кто пользовался недавно пистолетом или ружьем, капрал не обнаружил. Тем не менее он указал своим людям на двух несчастных, которые ему чем-то, видимо, не понравились:
— Этого и вот этого… к стенке! — Потом скомандовал остальным задержанным, дожидающимся своей участи: — На колени! Вы слышите? Всем встать на колени!
— Послушайте, я иностранный подданный, — попытался объяснить капралу Тютчев.
— А мне плевать, понятно? На колени!
— Я дворянин, и мои документы…
— Ну так тебе же и хуже. — Австриец сделал знак солдату, оказавшемуся за спиной Федора Ивановича, и тот дисциплинированно занес приклад для удара…
Мужа хозяйки и еще одного паренька лет пятнадцати расстреляли прямо на ее глазах во дворе.
В этом не было ничего необычного: за день в городе оказалось убито еще немало мирных обывателей, далеких от политики. Не говоря уже о тех, кто действительно оказывал войскам вооруженное сопротивление и не успел уйти с остатками отряда братьев Муратори в горы. В плен никого из них не брали, приканчивая раненых прямо на месте да еще добивая штыками для верности.
Грабежи домов носили массовый характер. Случилось в городе и несколько изнасилований, неизбежных даже в том случае, когда мятеж, организованный отбросами общества, вынуждена подавлять цивилизованная европейская армия…
Впрочем, всего этого собственными глазами увидеть Федору Ивановичу не довелось — когда его вместе с другими подозрительными лицами приволокли в подвал казармы карабинеров, наведение порядка на улицах Римини еще только набирало силу…
— Кажется, они отобрали у меня документы и деньги.
— Все? — уточнил на всякий случай доктор.
Федор Иванович еще раз проверил карманы:
— Да, все. До последнего сольдо… и еще золотые часы.
— Обычное дело.
Цепочка и медальон, с которым Тютчев не расставался ни на минуту на протяжении последних лет, по счастью, оказались у него на шее:
— Слава тебе господи…
Очевидно, в суматохе никто из солдат-освободителей не догадался — или просто поленился — пошарить у задержанного под воротом рубахи.
— Не волнуйтесь, все скоро кончится, — заверил Тютчева доктор.
— Вы думаете, нас отпустят?
— Нет, синьор. Но я думаю, что завтра утром нас уже расстреляют…
Ни в словах, ни в тоне мужественного врача не было ничего показного, поэтому Федор Иванович лишь позволил себе уточнить:
— Без судебного разбирательства?
— Да уж, на адвокатов и присяжных заседателей рассчитывать не приходится, здесь вам не Англия, — отчего-то развеселился доктор Замбеккари. — Полагаю, что все ограничится приговором военно-полевого суда, который подпишет какой-нибудь подполковник, командующий теперь гарнизоном.
— Это невозможно.
Вместо ответа врач только покачал головой:
— Простите, синьор, но мне придется покинуть вас… Тут есть еще несколько человек, которые также нуждаются в моей помощи.
— Да-да, конечно… конечно…
Лишившись на какое-то время заботливого собеседника. Федор Иванович вновь оказался наедине со своими мыслями.
Умирать не хотелось…
Умирать решительно не хотелось — тем более так бессмысленно и так глупо.
В гостинице остался портфель с бумагами. Эти бумаги обязательно должны попасть в Петербург…
Только позавчера Федору Ивановичу сообщили, что российский посол Бутенев специально за ними приедет из Ватикана сюда, на побережье. Ему, конечно, сообщат о том, что произошло, однако для самого Тютчева это уже ничего не изменит…
Чертов доктор!
Наверное, правду сказал…
Пьемонт, как известно, до сих пор не оправился после кровавого подавления мятежа братьев Руффини и после террора, который установили австрийцы на оккупированной территории. Не так давно войсками Папы при поддержке все тех же австрийцев был уничтожен отряд некоего Раморино, пытавшегося поднять на вооруженное выступление савойских крестьян — там, по слухам, расстреливали и вешали целыми деревнями. Так что победители вряд ли станут церемониться с повстанцами и здесь, в Романье…
Чтобы не погрузиться в отчаяние по поводу собственной участи, Федор Иванович заставил себя сосредоточиться на документах, оставшихся в гостинице и предназначенных российскому послу. Нельзя, ох как нельзя, чтобы они попали в чужие руки!
Во-первых, там были копии секретных писем архиепископа Туринского, со всей достоверностью раскрывавшие крайне опасную для России и вредоносную для европейской политики деятельность иезуитов и нынешнего Папы Римского.
Во-вторых, что не менее важно, в портфеле Тютчева хранился весьма объемистый доклад обо всех внешнеполитических акциях Сардинского королевства за последние несколько лет.
Доклад основывался на информации исключительно конфиденциальной и полученной из весьма достоверных источников. Как оказалось, сардинский кабинет держал в глубокой тайне некую конвенцию, которую заключил с американским правительством и суть которой сводилась к тому, что американцы предложили полную отмену в обеих странах дифференциальных пошлин на некоторые продукты. Таким образом, избрав путь на Сардинское государство и на Геную, его крупнейший порт, американская торговля получала возможность, не уплачивая транзитных пошлин, выбрасывать в центр Швейцарии и герцогства Пармского все свои товары, а оттуда переправлять контрабандным путем в Германию, во Францию или в Ломбардию.
Из этого следовало, что американцы намеревались в ближайшее время прочно утвердиться на юге Европы. И дело было не только и не столько в коммерческих интересах…
Сделка, подготовленная сардинским правительством и Соединенными Штатами, заслуживала внимания российского двора еще и потому, что одним из ее последствии должно было оказаться все большее и большее проникновение американского флота в Средиземное море. Поэтому, разумеется, подобное нарушение и без того не слишком устойчивого баланса сил, сложившегося в этом регионе, не могло не затронуть военно-политические интересы России.
В качестве подтверждения своей точки зрения Федору Ивановичу удалось раздобыть даже несколько выдержек из частной переписки двух влиятельных американских политиков.