Никита Филатов – Последний выстрел камергера (страница 17)

— Плыви пока вперед, — повторил свое распоряжение Тютчев, оглядываясь в направлении берега. Как он и рассчитывал, лодка их уже затерялась среди снующих по гавани барок, плашкоутов и пакетботов, отчего те, кому положено было следить за иностранным дипломатом, окончательно упустили из виду объект наблюдения.

— Как прикажете, Эфенди, — буркнул себе под нос перевозчик.

Впрочем, удивляться поведению необычного пассажира ему пришлось не слишком долго. Довольно скоро их окликнули по-гречески с рыбацкой шхуны, которая вдруг появилась по правому борту и шла теперь с лодкой почти параллельными курсами:

— Эй, приятель, суши-ка весла….

Следующая фраза прозвучала уже на чистом русском языке:

— Какая приятная встреча!

— Добрый вечер, мой друг. — Соблюдая приличия, Федор Тютчев приподнял шляпу.

В нынешнем облике человека, по-хозяйски расположившегося на корме, совершенно невозможно было бы распознать молодого пехотного офицера, с которым Тютчев познакомился в Москве больше десяти лет назад. Нисколько не был этот человек похож и на расторопного слугу-неаполитанца Каччионе, под личиной которого пересек половину Европы; теперь ни одеждой, ни поведением, ни языком своим капитан русской секретной службы Александр Ламбросович Кацонис не отличался от многих тысяч обитателей здешнего побережья, добывающих пропитание рыбацким промыслом.

— Не правда ли, прекрасная погода для морской прогулки? Перебирайся-ка сюда… — Александр Кацонис протянул руку Тютчеву и поддерживал его до тех пор, пока пассажир не оказался на шхуне, Затем повернулся к хозяину лодки: — Вот тебе драхма — поплавай еще немного, до захода солнца… Потом можешь возвращаться.

Грек на лету поймал брошенную монету, кивнул и заработал веслами…

Расположились прямо на сетях, пропахших водорослями и рыбой.

— Не хочешь ли вина?

— Спасибо, нет… — отказался от предложения Тютчев. — Меня и так укачивает. — В очередной раз обернувшись на берег, он сообщил: — Тебя уже ищут.

— Я знаю. — Кацонис поправил широкий платок, служивший теперь ему вместо пояса, и вдруг нараспев процитировал по-немецки: — «К королю Оттону пришли послы русского народа и просили его, чтобы он послал им одного из своих епископов, который показал бы им путь истины. И говорили, что хотят отстать от своего язычества и принять христианскую веру. Король внял их просьбе и послал по вере католического епископа Адальберта. Но они, как показал исход дела, во всем солгали…»

— Откуда это? — не понял Тютчев.

— Летопись Гильдезгеймская, конец десятого века от Рождества Христова…

— А к чему?..

— Не знаю, — пожал плечами Александр Кацонис. — Так, на память пришло. Вроде бы и король теперь хоть и тоже Оттон — но другой, да и мы уже вовсе не те, что были… Ты когда возвращаешься?

— На следующей неделе. Капитан ждет попутного ветра.

— Ветер будет, — заверил Кацонис, окончательно, видимо, сжившийся с ролью бывалого морехода. И вдруг произнес с виноватой улыбкой: — Да, странно… Мне хорошо в Греции, это родина моих предков, и я мечтал попасть сюда всю свою жизнь.

— Так и что?

— Однако я уже — только представь себе, друг мой, — чертовски скучаю по снежной московской зиме! Впрочем, хватит об этом… — Александр Кацонис отодвинул чуть в сторону мокрую сеть, на которой сидел, и приподнял какую-то деревянную планку. В тайнике оказался пакет из плотной, специально обработанной парусины. — Увы, но это все, что мне удалось раздобыть на сегодняшний день. Здесь доказательства причастности турецких дипломатов к заговору против президента Иоанна Каподистрия, а также тайная переписка англичан со своими сторонниками по поводу денег, выделенных лондонским кабинетом на оплату его убийства…

Когда Федор Иванович Тютчев покинул борт шхуны, ночная темнота уже всею силой обрушилась на побережье.

Часть вторая

1843 год

Глава первая

РИМИНИ

И бездна нам обнажена С своими страхами и мглами, И нет преград меж ней и нами — Вот отчего нам ночь страшна!

Пламя вырвалось на свободу и теперь безраздельно хозяйничало на палубе.

Деревянный трап, на котором, прижав к себе плачущих дочерей, неподвижно стояла Элеонора, уже торопливо облизывали огненные язычки, готовые в следующее мгновение перекинуться на подол ее платья.

Медлить было нельзя…

Не отрываясь от погруженного в ужас, застывшего взгляда жены, Федор Тютчев рванулся вперед — к ней и детям:

— Элеонора, прости меня…

Время, кажется, не то чтобы совсем остановилось — нет, оно будто стекало куда-то вниз расплавленной смолой. Стена огня, поднимавшаяся все выше с каждым новым его шагом, опалила ему лицо и руки.

— Элеонора, любовь моя!

Внезапно мир вокруг Тютчева вздрогнул, качнулся — и ускользнул из-под ног…

— Элеонора!

— Синьор… синьор, проснитесь!

Федор Иванович Тютчев с большим трудом открыл глаза — раньше он и предположить бы не мог, что для этого необходимо так постараться.

— Вы кричали… — Человек, склонившийся над Тютчевым, положил ему на лоб холодную ладонь. — Да у вас сильный жар, синьор!

Ощущение от чужого прикосновения показалось Тютчеву приятным.

— Кто вы, синьор?

— Врач. Доктор Замбеккари… Франческо Замбеккари к вашим услугам.

— Очень приятно познакомиться, синьор доктор.

Федор Иванович сделал над собой еще одно усилие и приподнялся на локте:

— Где я?

Глаза его настолько привыкли к окружающей темноте, что теперь он уже без труда различал сводчатые каменные стены, низкие потолки и даже окошко, забранное металлическими решетками. Впрочем, света оно почти не давало — из-за того, очевидно, что снаружи сейчас была ночь.

Повсюду вокруг — на полу, возле стен и даже под лестницей, поднимающейся к единственной двери, — лежали или сидели какие-то люди. Большинство из них составляли крестьяне в коротких штанах и куртках из ткани грубой домашней выделки, однако Тютчев заметил и несколько молодых мужчин, одетых довольно прилично, по городской моде — скорее всего, студентов местного университета.

Было сыро и душно, да к тому же еще отвратительно пахло.

— Вы в тюрьме, синьор. Если можно так выразиться. Хотя вообще-то это подвал под казармой карабинеров.

— Ах да, простите… припоминаю.

— Вы не ранены? — забеспокоился врач, разглядев темные пятна на сюртуке Тютчева.

— Нет, синьор доктор… кажется, нет. Это не моя кровь…

Это действительно была не его кровь.

Когда батарея, установленная солдатами кардинала Спинолы на холме, начала обстреливать город, одна из первых же гранат разорвалась во дворе гостиницы, где он остановился. Несколько постояльцев, сидевших за завтраком, получили осколочные ранения, а деревенской девушке, которая принесла к их столу сыр и свежую зелень, оторвало обе ноги — вот Федор Иванович и запачкался в тот момент, когда пытался оказать ей помощь.

— Простите мое любопытство, синьор, но… вы, насколько я понимаю, не итальянец?

— Нет, доктор.

— Немец?

— Нет, я русский.

Поняв, что более подробного представления — во всяком случае, в данный момент — не последует, Франческо Замбеккари удовлетворился тем, что услышал.

— Ну что же, синьор, и такое бывает…

Федор Иванович облизнул пересохшие губы:

— Простите, доктор, не найдется ли у вас глотка воды?

— Подождите. Я попытаюсь найти. А вы пока лягте, вот так, поудобнее…