Никита Филатов – Последний выстрел камергера (страница 14)

— Благодарю вас, ваше превосходительство.

— Так вот, тогда Национальное собрание не признавало исполнительный совет, а любой почти авантюрист, сколотивший вооруженную шайку, полагал себя выше законов и вел войну на собственный страх — шел куда вздумается, воевал, когда есть настроение, жил грабежами. Каждый греческий моряк был одновременно и патриотом, и пиратом, регулярную армию или морские силы собрать не представлялось решительно никакой возможности — так что, разумеется, подобное положение весьма радовало турецкого султана и неизменно способствовало его войскам.

— Немудрено, — согласился Федор Тютчев.

— Когда несколько лет спустя к власти пришел Иоанн Каподистрия, политическая ситуация в новой республике складывалась не намного лучше. Изволите ли видеть, междоусобица для местного населения — дело постоянное и привычное. По здешней многовековой традиции, как только устраняется непосредственная и прямая опасность со стороны врагов внешних, семейные и земляческие кланы немедленно начинают войну друг с другом за раздел власти. Каподистрия же, пожалуй, лучше, чем кто-либо, понимал, что местные жители и их жестокие хитрые вожди, закаленные в кровавой партизанской войне с турками и в вечных усобицах, способны уважать только сильную руку… — Посол побаловал себя еще одной долькой арбуза и продолжил: — Однако приемы его управления сделали президента крайне непопулярным в определенных кругах. Его упрекали в том, что он бесконечно затягивает введение в действие конституции, а полицейские строгости и суровое отношение к прессе окончательно ожесточили недовольных. Кроме того, греческие демократы подозревали в нем агента русской политики и опасались, как бы президент не вздумал поставить страну под протекторат государя… В конце концов дошло даже до вооруженных беспорядков — сначала возмутились островитяне, которыми предводительствовало могущественное семейство Мавромихалис, потом к ним присоединился почти весь греческий флот… Каподистрия, как и следовало ожидать, обратился к царю за военным содействием — и в августе позапрошлого года, помнится, наша эскадра даже блокировала мятежников на Поросском рейде. Однако они предпочли не сдаваться и подорвали свои корабли, а через два месяца несчастный Каподистрия был убит здесь же, в Навплии, братьями Мавромихалис…

— Как это произошло, ваше превосходительство?

— Вполне патриархально, в местном духе… Его закололи у входа в православную церковь.

— Какое, однако, злодейство!

— Понятное дело, весь род этих негодяев Мавромихалисов был предан анафеме. Что же касается самих убийц, то с одним из них толпа расправилась тут же, на месте, а второго достаточно скоро казнили.

— Достаточно скоро… простите, ваше превосходительство, — достаточно скоро для чего?

Вопрос Тютчева показался послу вполне уместным:

— Есть предположения, что это была не примитивная личная месть полуграмотных дикарей, а заранее подготовленный и хорошо спланированный заговор.

— Англичане?

— Вполне вероятно. Во всяком случае, после гибели президента междоусобица вспыхнула с новой силой. Исполнительная комиссия, во главе которой был поставлен брат Каподистрии, никого не сумела заставить себе повиноваться — и в конце концов восторжествовала партия, враждебная России. А потом великие державы все-таки поняли, к чему приводят игры в демократию, и дали грекам короля, немного денег и три с половиной тысячи баварских солдат для наведения порядка… Впрочем, об этом вы знаете лучше меня.

Некоторое время собеседники молча рассматривали панораму залива и стоящие в гавани корабли.

— Подскажите, ваше превосходительство, который из них «Корнелия»?

— Вон тот, справа… по соседству с рыбацкими лодками… Видите?

— Где? — прищурился Тютчев. — Ах да, конечно…

Согласно первоначальному плану, он действительно должен был прибыть в Грецию морским путем, однако в Венеции, как назло, не оказалось ни одного подходящего корабля. Да и в Триесте пришлось дожидаться оказии без малого три недели — до отправления к берегам Пелопоннеса австрийского корвета «Корнелия»… Болезнь капитана, ожидание груза и, наконец, десятидневная непогода слишком долго не позволяли корвету отправиться в море, однако в конце концов он отдал якоря и покинул торговую гавань Триеста.

Впрочем, ни Федора Тютчева, ни его молчаливого слуги-неаполитанца на «Корнелии» в этот момент уже не было — незадолго до выхода в море они спешно сошли с борта иностранного военного корабля, команда которого начала проявлять неуместное любопытство к дипломатическому багажу пассажиров. Причем покинули они корабль в исключительной тайне — так, что даже Элеонора, не говоря уже об иностранных послах и шпионах, которыми переполнено было в то время средиземноморское побережье, долго еще оставалась в неведении по поводу подлинного маршрута, которым отправился в Грецию из Триеста ее супруг.

На семнадцатый день пути, после отчаянной схватки со штормом и продолжительной вынужденной стоянки на Ионических островах, где «Корнелия» пережидала бурю, корвет бросил якорь в гавани Навплии — ровно через двое суток после того, как Федор Тютчев доложил российскому посланнику о своем прибытии…

— Будьте весьма осторожны. На какое-то время вам удалось ускользнуть от пристального внимания наших недоброжелателей, однако подобное положение никак не может продолжаться вечно… — Гавриил Антонович Катакази повернулся к собеседнику и немного понизил голос: — Мне вчера сообщили, что граф Армансперг приказал установить за вами наблюдение.

— Для какой же цели, позвольте поинтересоваться?

— Думаю, исключительно в интересах обеспечения вашей собственной безопасности, — улыбнулся посол, демонстрируя этим полное недоверие в отношении добрых намерений королевского регента.

— Запоздалая мера… — пожал плечами Федор Тютчев. — Скажите, ваше превосходительство, когда вы предполагаете передать письмо королю?

Еще в июле секретарь мюнхенской дипломатической миссии Тютчев через свои доверительные контакты при баварском дворе получил достоверную информацию о том, что правительство Франции стремится упрочить влияние на Балканах путем заключения брака юного греческого короля Оттона с одной из принцесс Орлеанского дома.

Французскому послу барону Руану было поручено добиться согласия регентства на этот союз любыми средствами — и, поскольку граф Армансперг с первых же дней своего правления повел курс на разрыв с Россией и на сближение с западными державами, известие о подобных намерениях не могло не встревожить кабинет русского императора. Заключение предполагаемого союза повлекло бы в дальнейшем решающее воздействие Франции на внешнюю политику Греции — и вместе с тем утверждение французского влияния в прилегающем к Балканскому полуострову регионе Средиземноморья.

Необходимо было предотвратить осуществление планов французского правительства.

«Император намерен при Вашем посредстве, — писал Нессельроде в срочной секретной депеше, доставленной Мальцовым, — обратиться прямо к королю Баварии с целью убедить сего Государя воспользоваться своим родительским Авторитетом, дабы своевременно отклонить и предотвратить союз, который отнюдь не послужит к упрочению спокойствия и процветания Греции… Принципы Июльской революции и Правительство, ими порожденное, не могут встретить благоприятный прием при Мюнхенском Дворе. Однако именно это обстоятельство вдвойне побуждает нас опасаться, что план Союза, задуманный Тюильрийским Кабинетом, может быть до сих пор неизвестен Кабинету Баварии. В самом деле, вполне вероятно, что Правительство Франции, предвидя затруднения, кои могло бы встретить в Мюнхене осуществление его намерений, удвоит заботу о том, чтобы сохранить свой замысел в тайне, и поначалу попытается снискать ему успех в Навплии, опираясь на влияние, которым оно там пользуется. Действительно, оно может рассудить, и не без основания к тому, что для достижения более верного успеха ему следует прежде всего подготовить пути к тому, чтобы заручиться согласием греческого Регентства поддержать его замысел; таким образом оно крайне затруднило бы Мюнхенскому Кабинету попытку остановить исполнение проекта, в основном уже принятого Двором, непосредственно в этом проекте заинтересованным. Сие обстоятельство представляется нам столь значительным, что мы сочли необходимым, не теряя ни минуты, известить Правительство Баварии о первом же сообщении по этому поводу, до нас достигшем, дабы Его Величество Король, вовремя предупрежденный о хитросплетениях, существование коих ему, быть может, неизвестно, употребил бы свое влияние на юного Государя и Министров, его окружающих, чтобы разрушить интригу, которую тайно плетет Правительство Луи Филиппа».

В скором времени российским дипломатам удалось получить от короля Людвига письмо, в котором он собственноручно сообщал сыну свое мнение по поводу предполагаемого бракосочетания: «Ты слишком хороший сын, чтобы за спиной своего отца вести переговоры о женитьбе; со стороны Регентства это было бы дурно, очень дурно, однако возможно, ибо, в самом деле, в прежние времена по крайней мере большая часть его членов, в частности граф Армансперг, были привержены трехцветной Франции, но с твоей стороны это недопустимо… Я решительно против такого брака».