Никита Филатов – Последний выстрел камергера (страница 13)
НАВПЛИЯ
Тридцатые годы девятнадцатого века начались для России с крупного политического успеха — заключения Ункяр-Искелесийского договора, ознаменовавшего собой полное утверждение ее влияния в Турции и на Балканах.
Русско-турецкий договор, подписанный летом 1833 года и увенчавший русскую военно-морскую экспедицию к берегам Босфора, отвечал претензиям Николая I на сильное влияние в Царьграде — подобное тому, которым пользовалась тогда Англия в Португалии. Это была заявка на преобладание в проливах и на право охранять вход в Черное море, что в значительной степени уравновешивало контроль Англии над проходом в море Средиземное.
История этой бесспорной победы российской дипломатии такова.
Примерно за год до подписания договора между султаном и его египетским вассалом Мухаммедом Али возник военный конфликт. Египетский паша требовал расширения подвластных ему территорий с оформлением наследственных прав владения ими. Армия, возглавляемая энергичным и деятельным Ибрагим-пашой, нанесла ряд поражений султанским войскам и уже продвигалась к Константинополю…
В условиях тяжелейшего кризиса турецкое правительство обратилось за помощью к западным державам. Однако Англия не решилась поддержать султана, а Франция, будучи давнишней покровительницей египетского паши, оказывала мятежнику почти неприкрытую поддержку. Султан был вынужден обратиться за помощью к России — оправдываясь, впрочем, перед европейскими правительствами тем, что утопающий «и за змею хватается».
Помощь Петербурга пришла незамедлительно. Турецкое правительство еще вело дебаты, приглашать ли Россию к урегулированию конфликта, когда русский флот под водительством контр-адмирала Лазарева достиг берегов Турции. Генерал-лейтенант Муравьев в ходе предварительных переговоров с Мухаммедом Али сумел убедить пашу приостановить наступление и умерить свои претензии. Затем Муравьев отправился к султану, и русская эскадра с пятнадцатитысячным десантом на борту вошла в Босфор, бросив якорь напротив дипломатического квартала Константинополя, чем привела представителей других держав в изрядное замешательство. Послы Англии и Франции заявили султану протест и пригрозили вводом соединенной эскадры в Дарданеллы. Французский флот демонстративно направился в Смирну, а из Англии были отправлены для соединения с ним восемь линейных кораблей…
Прибывший в Константинополь со специальной миссией личный представитель и любимец Николая I граф Орлов сумел убедить султана и сторонников русской помощи в том, что поддержка Турции со стороны ее недавней противницы надежна и безопасна, в результате чего османское правительство выступило с предложением о заключении двустороннего оборонительного союза.
Это предложение было с готовностью принято, и Россия получила возможность подписать с Портой договор, отвечавший ее интересам и исключавший вмешательство в русско-турецкие отношения других западноевропейских держав.
Ункяр-Искелесийский договор на какое-то время закрепил преобладающее влияние России в Турции. Статья вторая, в частности, подтверждала нерушимость условий Адрианопольского мира и всех ранее заключенных русско-турецких соглашений. Поскольку это был оборонительный союз двух соседних империй, заключенный на восемь лет, то, согласно правилам охранения и взаимной защиты, Россия обязывалась прийти на помощь Турции сухопутными и морскими силами. Султан же, со своей стороны, освобождался от «тягот и неудобств» прямой военной поддержки России. Секретная статья договора предусматривала также, что в ходе возможного военного конфликта с третьими странами Порта
Договор значительно улучшал русско-турецкие отношения, следствием чего стали возможными некоторые дополнительные меры, направленные на защиту интересов турецких подданных, исповедующих христианство.
Разумеется, произошедшее не могло не вызвать явного неудовольствия западных держав. Султану пришлось даже отправить англичанам и французам ноту, в которой он отстаивал свое право
Тем не менее английское правительство восприняло договор как поражение британской политики в Турции и даже пыталось объявить его «несуществующим». Однако Россия заняла твердую позицию в данном вопросе и в своем официальном заявлении предложила считать «несуществующим» сам демарш лондонского кабинета.
И тогда Англия бросила все ресурсы на вытеснение русских из Юго-Восточной Европы…
— Значит, вы непременно желаете на обратном пути заехать в Афины?
— Да, ваше превосходительство.
— Поверьте, сударь, вас там ожидает жестокое разочарование… — Гавриил Антонович Катакази, еще не старый и очень прилично одетый мужчина, отогнал рукой жирную муху, вознамерившуюся было полакомиться восточными сладостями. — Турки устроили в Парфеноне мечеть, а на Акрополе осталось только жилище турецкого коменданта. Пыль, грязь, запустение… В сущности, там и города-то никакого нет — так, обычная деревушка. Что же касается амбициозных планов нового короля возродить в Афинах греческую столицу, то это пока… не более чем планы. То ли дело здесь, в Навплии!
Катакази надвинул еще глубже на лоб широкополую шляпу — и не столько для того, чтобы укрыть свое лицо от посторонних взглядов, сколько для того, чтобы защитить его от лучей солнца, с утра воцарившегося на безоблачном небе.
Точно в такой же шляпе, вроде той, которую художник когда-то изобразил на известном портрете несчастного лорда-романтика, был и Федор Тютчев — из-за чего собеседники походили сразу на двух Байронов, обсуждающих очередную балладу или поэму. Ничего не поделаешь — мода…
— Только полюбуйтесь, господин Тютчев: обширная гавань, залив, безопасный при самом бурном разгуле стихии на море, цитадель, арсенал, прекрасный замок Ич-Кале… и, между прочим, почти шесть тысяч жителей! Недаром же после того, как турки сдали город, Каподистрия, царствие ему небесное, сделал столицей именно Навплию…
Изумрудные волны с покачивающимися кораблями и лодками, оливковые деревья, венецианская древняя крепость на скалах — что говорить, вид на город отсюда, с террасы посольского дома, и в самом деле открывался великолепный.
— Вы ведь были знакомы с покойным греческим президентом? — уточнил Федор Тютчев.
— Да, имел такую честь, — кивнул собеседник. — Это был очень достойный человек. И намерения у него были безусловно благие.
— Отчего же его так злодейски убили?
— Отчего? Да оттого и убили… — невесело усмехнулся Гавриил Антонович. — Мы ведь еще по Петербургу с господином Каподистрия были прекрасно знакомы, по совместной работе в Иностранной коллегии. Сами понимаете, дела турецкие неизменно связаны с греческим вопросом… Как вам известно, находясь на русской службе, Иоанн Каподистрия очень многое сделал для своей родины, в особенности при подготовке Венского конгресса. Помнится, он тогда постоянно пытался найти компромиссы — даже там, где к ним в принципе невозможно было прийти. Пожалуй даже, долгое время он проявлял себя намного более философом, чем государственным деятелем… Однако при этом, прибыв под конец войны сюда, в Навплию, чтобы стать президентом республики, господин Каподистрия повел себя как настоящий диктатор. Он приостановил действие конституции, только что принятой собранием народа, и начал управлять страной по собственному произволу — ну, если не считать сената, который был ему целиком предан… Отчего же так? — вероятно спросите вы. Да оттого, что уже имелся на глазах у всех печальный опыт недавнего прошлого. — Прежде чем продолжить, Гавриил Антонович Катакази, посол России при греческом королевском дворе, удостоверился, что собеседник слушает его с должным вниманием. — Известно ли вам, господин Тютчев, почему освободительное восстание двадцать первого года, начавшееся в крайне благоприятных условиях, обернулось для греков почти восьмилетней войной и едва не закончилось для них полным разгромом? Да потому, что в рядах повстанцев не было тогда ни малейшего согласия! Извольте представить: наряду с центральным правительством существовали тогда еще три — в Морее, на западе и на востоке, — полагавшие себя совершенно самостоятельными и свободными от каких-либо взаимных обязательств. Не прекращалось соперничество между сторонниками гражданского управления —