Nikita Danilov – Нулевой человек (страница 4)
Она забрала квитанцию и снова прикрепила к холодильнику. На белой поверхности остался более светлый прямоугольник. Рядом висела фотография школьного праздника. Виктор стоял у края кадра лет в десять, мать была моложе, чем он привык её помнить. Между ними находилась девушка в тёмной юбке. Верх фотографии закрывал магнит, лицо девушки было видно только до глаз.
– Это Марина? – спросил он.
– Сегодня да.
Мать сняла магнит. Девушка оказалась взрослой, лет двадцати пяти. На обороте стоял 2038 год, невозможный для биографии сестры Виктора и ещё не наступивший в его календаре. Ниже карандашом было написано: Мара приехала на один день.
Галина Петровна прочитала и вернула снимок на холодильник изображением к стене.
– Ты знала эту фамилию, – сказал Виктор.
– Я знала почерк.
– Чей?
– Не твой.
Она больше ничего не объяснила. Виктор не перевернул фотографию снова. В этот день мать уже разрешила ему увидеть больше, чем собиралась.
В ванной перегорела обычная лампа. Он заменил её на светодиодную, вытер пыль с плафона и нашёл на стиральной машине женскую перчатку. Красную, с чёрной ниткой у манжеты.
– Маринина? – спросил он.
– Моя.
– Ты носишь варежки.
– Теперь буду перчатки.
Он положил её обратно.
В прихожей коричневых сапог уже не было. На коврике стояли материнские валенки и пакет с пустыми банками.
– Ты убрала?
– Что?
– Маринины сапоги.
Галина Петровна посмотрела на свободное место.
– Она забрала.
– Мы оба были на кухне.
– Значит, раньше. Ты долго с лампочкой возился.
Виктор открыл дверь на лестницу. Лифт стоял на их этаже, кабина была пуста. На мокром полу тянулись следы узких каблуков. Они начинались у материнской двери и заканчивались перед стеной рядом с мусоропроводом.
Он присел. Следы не обрывались постепенно, их носки упирались в плинтус. Краска на стене оставалась сухой и старой.
– Мам, подойди.
– Не буду я по лестницам в халате ходить.
– Только посмотри из двери.
Она выглянула, придерживая ворот.
– И что?
– Следы.
– Грязь как грязь.
– Они идут в стену.
– Уборщица размажет обратно.
Виктор сфотографировал только пол и спросил разрешения матери сохранить кадр рядом с квитанцией. Она махнула рукой, затем потребовала повторить вопрос без слова разрешение.
– Можно я покажу Асе эти следы?
– Показывай. Меня к ним не приписывай.
Лифт закрылся сам и поехал вниз. Табло показало шестой этаж, хотя в доме матери было пять. Через секунду цифра сменилась первой.
– Ты видела?
– Видела, что лифт опять сломан.
Галина Петровна вернулась в квартиру и вынесла Виктору контейнер с пирогом.
– Возьми Соне. И не рассказывай ей про покойников за едой.
– Марина для тебя покойник или взрослая дочь?
– Сегодня обе. Завтра посмотрим.
Она закрыла дверь. Виктор остался между следами, стеной и лифтом, который продолжал открываться на несуществующем этаже.
И каждый факт требовал отдельного объяснения.
Когда Виктор вышел, Ася уже ждала возле подъезда. Она держала бумажную карту города, сложенную вчетверо. Электронный планшет остался в машине.
– Ты быстро, – сказал он.
– Я сорок минут здесь. Ты не отвечал.
В телефоне было три пропущенных вызова. Звук стоял на максимуме. Виктор не слышал ни одного.
– У матери две версии сестры.
– Живой и мёртвой?
– Взрослой и умершей подростком. Взрослая работала в библиотеке и городском архиве.
Ася не стала спрашивать имя. Развернула карту на капоте. Проезд между аптекой и прачечной был отмечен тонкой серой линией.
– Дом видела? – спросил Виктор.
– Видела стену. Обошла квартал. Входа нет.
– Люди внутри есть.
– Свет, телевизор и движение за шторами есть. Людей мы не проверяли.
– Я говорил с мужчиной, который считал, что вышел оттуда.
– Он сказал, что вышел?
– Нет. Сказал, что подъезд со двора.
– Значит, не улучшай ответ.
Виктор показал единственную фотографию. Файл не изменился. Дом занимал центр кадра, в четвёртом окне синели гаражные ворота.
Ася приложила карту к экрану, не снимая сравнение. Контур здания совпал с детским рисунком Лизы: прямоугольник, пять окон, выступ справа. На рисунке тоже не было входа.