Ники Вейлен – Потеряв всё, не потерять себя (страница 15)
Моя подруга — замечательная.
Не потому, что «успешная модель», не потому, что рядом с ней всегда ярко. А потому что умеет не лезть туда, где и так больно, но при этом не сбегает, когда мне страшно. С ней шторм хотя бы не смывает меня с головой.
Внутри стало тише, но не ровно. Страх свернулся клубком, притих, но не исчез. Мысли продолжали клокотать.
Я чувствую себя… чужой самой себе.
Пять лет я жила спокойно. Словно робот с чётким списком команд: работа, дом, немного музыки в наушниках, редкие выходы с Вирой. Никаких всплесков. Никаких «хочу» и «не могу». Всё спрятано, приглушено, замуровано.
А сегодня всё вдруг зашевелилось.
Чувства, которые я считала выброшенными, как старый хлам, вылезли наружу. Беспокойство от встречи с мужчиной. Комок в горле от его взгляда. И — самое нелепое — сильное, необъяснимое желание снова
Я повторяю: «он мне не нравится», но в глубине всё равно живут эти новые, непонятные импульсы. Как будто кто-то включил в моём теле давно перегоревший рубильник — и я не знаю, к чему он был подключён.
Чтобы не захлебнуться в этом, мне нужно сделать то единственное, что всегда помогало, когда мир становился слишком громким: уйти в чужую историю.
Я решаю почитать.
Чтение всегда успокаивало. Чужие трагедии и признания забирали на себя лишний шум.
Я осторожно встаю с дивана — и тут же колено пронзает острая боль. Нога предательски дёргается.
— Чёрт… — прошептала я, хватаясь за спинку дивана.
Вот тебе и клуб, и каблуки, и пол. Тело напомнило о вчерашнем по-своему.
Кое-как доковыляв до спальни, я подхожу к тумбочке. На ней лежит моя любимая книга — «Ромео и Джульетта» Шекспира. Потёртая обложка, замятые углы. Я перечитывала её столько раз, что половину реплик знала наизусть.
Смешно: история о любви до смерти, а я до сих пор не уверена, что вообще создана для какого-то «до».
Я беру книгу, забираюсь на кровать, подтаскиваю подушку. Укутываюсь пледом почти до подбородка, оставляя только руки и нос. Открываю на середине.
Строчки текут перед глазами: балкон, случайная встреча, слова, которые всё меняют.
Я стараюсь думать о Вероне, не о клубе. О ядовитом зелье, не о сломанной туфле. О Ромео, не о рок-музыканте с хриплым голосом.
Но где-то между строками мысль всё равно ускальзывает:
«Интересно, какой он, когда не подбирает слова осторожно? Когда не извиняется, не сглаживает углы, а просто говорит как есть?»
Я тут же одёргиваю себя, возвращаюсь к тексту.
Глаза постепенно тяжелеют. Буквы расплываются, страницы становятся тяжёлыми. Колено ноет уже не так резко. Плед греет, дыхание выравнивается.
Я даже не замечаю, на какой сцене останавливаюсь. Мир мягко выключается. Сон накрывает внезапно, обрывая и страхи, и спор с собой, и незавершённые мысли о человеке, которого я якобы не хочу, чтобы он мне нравился.
Глава 6. Мэтт. Звонок на четвёртом гудке
К моменту, когда мы с Джеком вернулись в студию, кастинг уже шёл. В павильоне было душно от прожекторов и человеческих голосов. Джордж встретил нас тем взглядом, в котором смешиваются раздражение и профессиональная улыбка продюсера: «я недоволен, но показывать это полностью не буду».
Мы сели за длинный стол. Перед нами по очереди выходили девушки: красивые, ухоженные, каждая старалась произвести впечатление. Джек сразу включился: подкидывал шуточки, флиртовал, играл бровями. Джерри поддакивал, комментировал вслух, иногда явно опускаясь до пошлостей. Брэд сидел чуть поодаль, сдержанный, с блокнотом в руках: отмечал, кто смотрится в кадре, кто — нет.
Я же был там… и одновременно нет.
Каждая новая претендентка сливалась с предыдущей в один образ: длинные ноги, идеальный макияж, выученная поза «я уверена и свободна», взгляд с лёгким намёком: «выбирайте меня». Раньше меня это устраивало. Годы проходили под лозунгом: «чем проще, тем лучше». Съёмки — секс — до свидания. Я даже не запоминал имён, а лица через день стирались.
Сейчас всё было иначе. Все эти одинаковые лица раздражали. Казалось, я смотрю на витрину манекенов.
На этом фоне один образ не уходил из головы: босые ступни на холодном полу, рывок в коридоре, молчаливый ком страха в глазах.
Эмили.
Я поймал себя на том, что шепчу её имя одними губами.
Эмили.
— Ты вообще здесь? — Джек подталкивает меня локтем. — Или всё ещё там, в кафе?
— Здесь, — бурчу я.
— Врёшь, — спокойно констатирует он, но замолкает. Он не из тех, кто лезет словами, пока я сам не вытащу.
— Мэтт, — недовольно смотрит на нас продюсер Джордж, — мы выбились из графика почти на полчаса. Может, потом разговоры на личные темы? Окей? Готов продолжать?
Нет, ни хрена не окей. Но этого вслух не говорят.
— Готов, — отвечаю.
Джордж кивает и даёт знак помощнице, что можно продолжать. Заходит следующая претендентка. А я мысленно возвращаюсь к Эмили. Это имя ей действительно подходило. Слишком. Нельзя было не признать: она красива. Не так, как эти отрепетированные «богини» с подиумов. В ней было что-то естественное, живое, не подогнанное под стандарт.
Её зелёные глаза — как изумруды, в которых скрывается что-то знакомое, почти родственное. Её подруга сказала, что Эмили замкнута и скромна. Это не пугало — наоборот. После всех этих лет, проведённых среди криков, фальши и поверхностного интереса, её закрытость казалась мне честностью.
Раньше, если бы меня спросили: «Какая девушка тебе нравится», я бы перечислил параметры: рост, фигура, типаж лица. Сейчас, пытаясь описать её для самого себя, я возвращался не к сантиметрам, а к ощущениям.
Я видел её в клубе трижды.
Первый раз — когда, словно тень, шла за подругой, оглядываясь по сторонам, будто пытаясь найти выход для побега.
Второй — как тень у стены: она буквально врастала в неё, словно пыталась уменьшиться и спрятаться от мира. Никакой позы, никакой «игры на публику». Только сжатые плечи, взгляд, бегающий по залу, и пальцы, вцепившиеся в сумку.
И третий раз — в коридоре.
Она врезается в меня, каблук ломается, она почти падает. И в этот момент — чистая паника в глазах. Не истерика, не «ой, я упала, поймай меня, герой», а животный страх. Я тогда впервые отчётливо почувствовал: она боится не меня как «Мэтта с плакатов», а любого чужого контакта вообще.
Такое не наиграешь.
И сейчас, когда я гляжу на очередную претендентку, которая улыбается так, будто за улыбкой идёт полный набор услуг, меня передёргивает.
Я в этом цирке давно не зритель, а часть представления. Девчонки, готовые лечь в постель ради пары секунд в кадре. Музыканты, продюсеры, режиссёры, для которых это просто ещё одна строка в бюджете. «Нам нужно сексуально». Окей. Сексуально так сексуально.
Только вот я больше не хочу быть частью этой ярмарки, даже внутри своей же группы.
На кастингах особенно остро чувствуешь, где заканчивается человек и начинается кукла. Это бьёт по нервам.
Я откидываюсь на спинку стула, складываю руки на груди. Делаю вид, что внимательно слушаю, как очередная «богиня» отвечает, что музыка для неё «всё».
Сам же мысленно возвращаюсь к Эмили снова и снова.
Как она выглядела в кафе: простая одежда, свитер, собранные волосы, почти без макияжа. Та же девушка, но без неона, без дикой музыки. И улыбка — тихая, осторожная, но такая живая, что весь этот глянцевый мир вокруг казался картонным.
Она не бросалась мне на шею, не просила селфи, не визжала от восторга. В кафе её первая реакция — уйти. Избежать. Спрятаться.
И именно это заставляло меня хотеть её догнать.
Не как «приключение» или «очередную», а как единственное настоящее среди прорисованного.
«А если она вообще не захочет со мной говорить?»
Мысль ударила, как ток.
— Чёрт! Нет! — вырвалось у меня вслух.
Тишина. Все головы поворачиваются ко мне.
— Мэтт, — закатывает глаза Джордж, — если тебе не нравится эта девушка, просто скажи. Можно без драмы.
Я смотрю на неё. Длинные ноги, короткие шорты, точёные скулы. Каждое движение — словно кнопка: «нажми — и получишь». Я вдруг остро понимаю, что она — прямо противоположность Эмили. Та делает всё, чтобы никто не нажимал ни на какие кнопки.