– Конечно, – с деланым высокомерием отвечает он. Протягивает руку, но я резко бью по ней тыльной стороной ладони.
– Проваливай!
– Это мой дом, Дашка. Забылась?
– А это моя комната! – сколько лет мы так препираемся, цепляем друг друга по любому поводу.
– Она никогда твоей не была, – цедит по слогам он. Между нами так искрит, что будь мы спичками, случился бы пожар. – Поэтому, – Глеб кидает взгляд на костыли, – не смей здесь откинуться.
– Дарья, – в дверях появляется Агриппина Павловна, с опаской поглядывая на нас. Она держит в руках телефон и, судя по выражению лица, хочет что-то сказать. Я киваю ей, а Глеб принимает расслабленную позу, словно не он только что пытался зацепить меня своей агрессией.
– Что-то случилось? – уточняю я и с трудом улыбаюсь. Быть прежней версией себя теперь сложно.
– Анна Евгеньевна прислала сообщение…
– Она скоро приедет? – я едва не подпрыгиваю от радости. Значит, мои опасения ложные, и мама не отказалась от своей приемной дочери. От мечты сделать из нее прекрасного лебедя. Ведь только таким образом я буду ей нужна.
– Нет, но она сообщила, что передала ваши документы в ВУЗ.
– Что? – глухо переспрашиваю я. Поступление в университет означает, что дорога в высший свет балета закрыта.
– В сентябре вас ждут на занятиях в институте, где учится Глеб.
– Что? – черед удивляться переходит к Гордееву. Я вижу, как сжимаются его кулаки, а на скулах проступают желваки. Он выглядит так, словно узнал новость-катастрофу. Если подумать, в какой-то степени так оно и есть: мы не можем нормально сосуществовать дома, а в одном учебном заведении и подавно будет тяжело. Я не смогу противостоять ему в режиме нон-стоп.
– Так решила ваша матушка, – оправдывается Агриппина Павловна, переступая с ноги на ногу.
Глеб поворачивается ко мне, в его взгляде так и читается: «Ты серьезно? Решила еще и здесь наследить? Ты – мое разочарование, сорняк, который давно пора срезать под корень».
– Только попробуй.
– Если этого хочет мама… – не знаю, зачем я поджигаю фитиль. Наверное, мне просто не хочется показать свою слабину, уступить ему. – Значит, так и будет.
– Уверена?
– Да, – киваю я, хотя это ложь. Мне нужна сцена, мне нужны тренировки, мне нужна мама. Я должна вернуть ее расположение, напомнить, что восемьдесят процентов балета – это упорная работа. И я ведь работала, отказывала себе во всем, ради нее одной.
– Дашка, – Глеб максимально сокращает между нами расстояние, кладет руку мне на талию и резко дергает, заставляя меня упереться ладонями в мужские плечи. Его пальцы горячие, словно угольки, едва не прожигают кожу сквозь майку. Глеб – воплощение необузданной энергии, которая вот-вот разнесет меня вдребезги.
– Если я увижу тебя в универе, тебе хана, понимаешь? – его губы случайно задевают мочку моего уха. Он постукивает пальцами по моей пояснице, в то время как мое сердце почему-то предательски ускоряется, задавая лихорадочный ритм. В коленях появляется мелкая дрожь, в горле пересыхает. И нет, это не страх, я уверена, тут что-то другое.
– До встречи в универе.
– Я предупредил, – хмыкает он, отодвигаясь от меня, разворачивается и стремительно выходит из моей комнаты.
– Дарья, – тихонько зовет Агриппина Павловна.
– Давайте свой смузи, – вздыхаю я. – Кажется, я захотела есть.
Глава 05 – Даша
Находиться дома максимально непривычно и некомфортно. Я не помню, когда в последний раз разглядывала эти высокие потолки и выбеленные стены. А еще, кажется, не замечала, что в коридорах гуляет сквозняк одиночества. Раньше каждый элемент особняка виделся мне чем-то волшебным, невероятным, я не могла налюбоваться, надышаться здешним воздухом. А теперь… ощущение, словно попала в тюремную камеру.
Прислуга живет в отдельных апартаментах и в особняке появляется исключительно для уборки, готовки и накрывают на стол. В другое время их тут нет, только Агриппина Павловна контролирует какие-то процессы из серии: полить цветы, проверить, нет ли где пыли, поругать садовника.
Наш дворец такой красивый и такой пустой.
Я останавливаюсь напротив входа в зимний сад. Он расположен на втором этаже, поэтому здесь достаточно света в любое время года.
Перед глазами вдруг вспыхивают воспоминания, связанные с этим местом.
Проходит полгода с момента моего прибытия в новый дом. Эти месяцы сложно назвать счастливыми или веселыми. Я не играю с новыми игрушками, да и вообще с игрушками. Не зачитываюсь книгами, пропуская ночной сон. Моих сил хватает доползти до кровати, закрыть глаза и отключиться. Я не понимаю, когда закончилось детство, куда оно ушло и вернется ли, но запрещаю себе скучать по нему. В настоящем, в мире взрослых, у меня по крайней мере есть мама. Она красивая и уверенная в себе, ее тонкой талии завидуют многие девушки, а от звука каблучков вздрагивают слуги. Я правда пока не определилась: от приятного предвкушения предстоящей встречи или это все-таки страх.
Выходных у меня нет. Они превращаются в сплошные рабочие дни. Обычно в субботу и воскресенье я хожу на дополнительные тренировки, но в этот раз учительница приболела, и у меня появилось свободное время. Только чем занять себя – непонятно.
Не придумав занятия лучше, я брожу по коридорам и натыкаюсь на этот сад.
Тихонько открываю дверь, пораженная тем, что вижу. В центре помещения стоит круглый стол, на нем лежат однотонные альбомы, совсем не похожие на детские, уж больно скучные. В органайзере аккуратно выстроены карандаши, тянущиеся острыми кончиками вверх. Я оглядываюсь: повсюду на полках стоят горшки с фикусами, пальмами, азалиями и разными экзотическими цветами. Воздух наполнен сладкими ароматами, которые вызывают непроизвольную улыбку.
А еще здесь безумно много роз – белые, красные, желтые, розовые, даже черные… Они растут вдоль стен, на подоконниках и даже на потолке! Они же изображены в одном из альбомов. Невероятно красивые.
Напротив одного из горшков я останавливаюсь, разглядывая маленькие белые цветочки. Они отдаленно напоминают уличные ромашки. Наклоняюсь, чтобы понять, пахнут ли они как-то, и вдруг слышу позади себя мальчишеский голос:
– Можешь сорвать. – На пороге стоит Глеб, прислонившись к дверному косяку. Он как обычно хмурый, руки скрещены на груди, и взгляд такой холодный, чужой, словно передо мной сын Снежной Королевы, а не моей мамы. Хотя она тоже практически никогда не улыбается. Волосы у Глеба растрепаны, словно он забыл причесаться. Не зря Агриппина Павловна постоянно твердит ему за завтраком, что пора подстричься.
– Зачем? – оглянувшись, спрашиваю я.
– Разве тебе не нравится?
– Нравится.
– Тогда сорви.
– Но… – я нерешительно топчусь на месте. С одной стороны, мне кажется, что если Глеб предлагает, надо выполнить его просьбу. Вдруг мы станем ближе, если я буду сговорчивее? С другой же, мне не нужен этот цветок, и срывать его не имеет смысла.
– Если хочешь, надо брать, разве нет? – он склоняет голову набок, и меня почему-то завораживает его взгляд. В отличие от всех, кто меня теперь окружает, в глазах Глеба есть эмоции. И они направлены именно в мою сторону, а не сквозь меня.
Раньше, когда я жила в детском доме, было как-то проще. Мы собирались с девчонками за большим столом и играли в карты, иногда к нам присоединялись мальчишки. Они всегда блефовали, но вокруг меня постоянно звучал смех, разные голоса, наполненные энергией. А в прекрасном замке нет ничего подобного.
Наверное, поэтому, чтобы не показаться какой-то не такой, я подчиняюсь и срываю цветок. Корешок выпускает сок, капли попадают на кожу, и я вздрагиваю. Больно.
– Ай! Щиплет, – пищу я, на что Глеб лишь разводит руками.
– Млечный сок ядовит, вызывает ожог или аллергическую реакцию, – сообщает он спокойным тоном, будто ничего такого не произошло.
– Тогда зачем ты сказал сорвать его? – вскрикиваю обиженно я.
Гордеев внезапно вырастает напротив меня и, смотря прямо, с присущим высокомерием отвечает:
– А ты думала, что если сорвешь вишенку, не будешь платить?
– Что?
– Скажи спасибо, что я не предложил тебе что-то похуже, – хмыкает он и отходит к столу. Отодвинув стул, Глеб садится, чувствуя себя прекрасно. А мне больно. Не столько от раны, сколько от ситуации и его поведения.
– Я не виновата, что твоя мама меня удочерила, – поджав губы, дрожащим голосом выпаливаю я. – Если тебя что-то не устраивает, скажи ей об этом.
– А не ты ли тут из кожи вон лезешь, чтобы мама тебя похвалила? – ядовитым тоном кидает он. А мне и сказать нечего, ведь он прав.
Я жду от матери похвалы, как глотка воздуха. Отказываюсь от еды, тренируюсь больше остальных, не общаюсь со сверстниками и все ради чего? Ради одного короткого – «молодец». Я до ужаса боюсь не оправдать маминых ожиданий, надежд, которые она возложила на меня. Мне отчего-то хочется, чтобы она гордилась мной. Чтобы все вокруг восхищались тем, какая Дарья прекрасная дочка, хоть и приемная.
Если родная мать отказалась от меня, это не значит, что я какая-то бракованная. Руки и ноги как у всех, глаза отлично видят, со слухом проблем нет. Я не бракованная. Я нормальная. И меня взяли в семью, потому что считают так же.
– Молчишь? – голос Глеба врывается в мои мысли. Только ответить ему мне нечего, он не поймет. У него с рождения есть все – дом, красивая одежда, внимание мамы. Он никогда не чувствовал себя ущербным, не просыпался со слезами, в сотый раз задаваясь вопросом, что сделал не так. Почему его оставили одного.
