Ники Сью – Прима (страница 3)

– Оглохла?

Он не кричит, да ему и не надо. Так говорить, что мурашки по телу, может не каждый. Один только тон голоса чего стоит, он будто олицетворение всемирного зла. Настоящий всадник апокалипсиса.

– Или думаешь, в сказку попала?

– О, господи! – вопит за моей спиной женский голос. Кажется, он принадлежит Агриппине Павловне. – Глеб, что ты там делаешь? Заболеешь же!

Она поднимает подол своего темного платья, спускавшегося чуть ниже колен, скидывает туфли и лезет в фонтан. Но не за мной, а за… Глебом. Верно, его зовут Глеб, и имя такое же острое, как и взгляд этого мальчишки. Агриппина Павловна пытается вытащить Глеба, хотя он не сопротивляется, молча выполняет ее просьбу, перед этим задевает меня плечом. Специально. Я чудом не падаю и вдруг задаюсь вопросом: а если бы упала, кто-нибудь подал бы мне руку? Помог бы подняться?

– Дарья! – кричит мне эта Агриппина Павловна. – Идите в дом.

Склонив голову, я иду вслед за ними. Решаю вечером спросить у мамы, кто этот ребенок и как мне вести себя с ним. Уверена, это просто какое-то недопонимание. Мы обязательно подружимся.

И я узнаю про этого мальчика, правда не от мамы, а от прислуги… Слышу их шушуканье на кухне. Они почему-то часто оглядываются и разговаривают очень тихо, когда обсуждают меня.

– Не повезло малышке, – говорит одна из молодых горничных.

– Бедняжка, – качают они головами. – Даже родному сыну Глебу и то достается, а тут приемыш.

На этом их разговор заканчивается, в кухню входит смотрительница. А я убегаю к себе, задаваясь единственным вопросом: зачем в доме, где есть ребенок, нужен еще один? Мы же с ним… почти погодки, разница всего в год, со слов горничных.

Не понимаю… Я ничего не понимаю.

Глава 03 – Даша

Спустя две недели

Меня выписывают домой. Наступать на ногу все еще больно, да и врач не рекомендует. Придется побыть забинтованной еще минимум неделю, а то и больше, и ходить на костылях. За это время меня никто не навестил. Хотя мне казалось, что в балетной группе у меня есть минимум одна подруга или хорошая знакомая, но она прислала лишь короткое сообщение с вопросом: «Ты как?» и, получив в ответ смайлик, больше не объявлялась.

Анна Евгеньевна тоже не приходила, более того – у нее отключен телефон. Из новостей я случайно узнала, что председатель «SS Group» улетела в Италию на важные переговоры. У моей приемной матери огромный бизнес по производству женской одежды. Начал его ее покойный муж, но высот достигла именно она, своими амбициями и стремлением вечно карабкаться на вершину.

Именно благодаря матери ни я, ни Глеб никогда ни в чем не нуждались. Нам покупали брендовую одежду, самую новомодную технику, водили только к высококачественным специалистам. А Глеб так вообще периодически уезжалучиться в разные крутые школы заграницей. Дни без него для меня были раем, но стоило ему вернуться, как жизнь в прекрасном особняке превращалась в адский котел.

Однако, несмотря на богатство, я так и не смогла завести друзей. Наверное, потому что в какой-то момент зациклилась на желании доказать матери, что она не ошиблась в выборе приемного ребенка.

Анна Евгеньевна забрала меня в начале мая и сразу передала в руки педагогам, которые должны были подготовить к поступлению в училище по направлению «искусство балета». Туда принимали как раз после четвертого класса и мой возраст идеально подходил.

В детском доме у нас был балетный кружок. Так уж совпало, что одна балерина решила заняться благотворительностью и каждое воскресенье проводила с нами уроки. Я стала лучшей ученицей, хотя особо не стремилась к этому. Мне просто нравилось растворяться в музыке, парить, делать разного рода трюки и садиться на шпагат.

Однако милое хобби, которое теперь превратилось в серьезное спортивное направление, принесло стресс, раздражительность и зацикленность. Мама растила свою копию, убивая по крупинкам мою индивидуальность. Идеальная. Лучшая. Всегда первая. Вот какой я должна стать, чтобы соответствовать ожиданиям.

И первое, чего, как оказалось, мне не хватило, это правильного веса. Для балета он был неприемлемым. Ростом на тот момент я была метр сорок, а весила тридцать три килограмма. В приюте многие говорили, что это нездоровая худоба, и только приемная мать утверждала, что по нормам балетного училища это перевес. К моменту поступления мне пришлось похудеть до двадцати шести килограмм и привыкнуть постоянно считать калории, когда садилась за стол.

– Это тебе нельзя, – говорила мама, контролируя мой рацион в первые недели.

– Но я… хочу кушать. – Я искренне просила съесть больше, чем полагалось. Никогда раньше у меня так не обострялось чувство голода, даже в детском доме нас кормили чаще и больше.

– Выпей воды.

Она забирала у меня из-под носа тарелку и выбрасывала еду в урну. Вырывала из рук фрукты после одного или двух кусочков, говоря, что в них содержится ненужный сахар. Однажды одна из служанок тайком дала мне банан, за что ее уволили, а потом запретили всем подкармливать будущую приму балета. Так мать называла меня. На этих словах ее глаза загорались небывалым блеском, и в какой-то момент я тоже, видимо, заразилась этим желанием. Мое сердце вспыхнуло яркой звездой. Оно требовало большего. И я побежала сломя голову за мечтой, которая принадлежала не мне.

Помню, как начала выбрасывать еду уже сама или устраивать разгрузочные дни, полностью убирая из рациона продукты и оставляя только воду.

– Не забудь взвеситься, – твердила каждое утро мать, элегантно попивая зеленый чай.

– Ты измерила свой вес? – напоминала вечерами она. Это был наш ритуал, который я по детской наивности воспринимала как заботу. Мне нравилось слышать из маминых уст эти слова, они вдохновляли, подчеркивали, что я – важная часть в ее жизни.

И я измеряла, как ненормальная, даже вела дневник, чтобы не отойти от нормы. Наверное, поэтому, когда однажды девочки пригласили меня после занятий в кафе на день рождения нашей одногруппницы, я слишком резко отказалась. Потом жалела, конечно, но ничего изменить уже было нельзя.

Мои отказы, постоянное уныние, зацикленность на тренировках, учебе и еде привели к тому, что я перестала замечать людей, и люди тоже перестали обращать на меня внимание. Они видели Дарью Гордееву только на сцене, аплодировали ей и восхищались, не вникая в изнанку ее жизни.

И вроде бы ничего нового… Привычка находиться в одиночестве въелась мне под кожу, но почему-то время, проведенное в больнице, показалось мне невыносимым. Я будто впервые ощутила свою никчемность.

Ненужная.

Сломленная.

Нелюбимая.

Проклятые три слова крутились бумерангом в моей голове. Из-за них я задыхалась. Видимо поэтому так отчаянно рвалась из больницы, желая очутиться дома, будто кирпичные стены особняка могли излечить. Исправить мою судьбу. Подарить отобранные ею крылья.

***

Взяв костыли, я с трудом выбираюсь из такси. Личный водитель, который прежде отвозил и привозил меня, теперь по приказу матери занимается другими делами. Мне тяжело передвигаться с костылями, приходится останавливаться, делать перерывы, а затем снова двигаться дальше. Никогда не думала, что красивая тропинка от ворот до дома превратится для меня в пытку – таксиста не пустили на территорию особняка.

«Чужакам вход закрыт», – гласит правило Анны Евгеньевны, которому я следую на протяжении уже восьми лет.

Спустя пятнадцать минут наконец-то оказываюсь у входных дверей. За спиной раздается рев двигателя, и я вздрагиваю, моментально напрягаясь. Спорткар Глеба. Черный. С раскосыми фарами. Он останавливается практически у лестницы, хотя автостоянка находится дальше, в нижней части двора.

Глеб выходит на улицу и снимает солнцезащитные очки, крутя в пальцах связку ключей. Мой взгляд цепляется за татуировку на тыльной стороне его ладони: несчастная роза, закованная цепями. Никогда не задавалась вопросом, что она означает и зачем он вообще ее сделал, но теперь почему-то становится интересно.

– Ужасно выглядишь, Дашка, – режет он правду-матку.

– Ты тоже, – сухо отвечаю я и больше не смотрю на него, не хочу давать лишний повод для разговоров. С другой стороны, сейчас даже общение с ним мне кажется приятнее, чем пустота больничной палаты.

– К матушке приехала? – Глеб равняется со мной, и я думаю, будь он моим настоящим братом, взял бы пакет, который я с трудом пытаюсь дотащить до своей комнаты. Но это Глеб. Смотреть, как меня размазывает судьба, ему в радость.

– Я знаю, что она в Италии.

– Бросила она тебя, – с его губ слетает усмешка, напоминающая ядовитую стрелу.

– Еще посмотрим, – грубо говорю, правда сама не уверена в своих словах. Я прекрасно знаю, что моя приемная мать не дает никому вторых шансов. А тут такое…

– Если хочешь выжить в этом мире, нужно научиться быть милее, в том числе и со мной, – от внезапных слов, прозвучавших слишком близко от моего уха, я вздрагиваю. Резко поворачиваюсь к нему, но в моем взгляде нет привычного вызова, огня. Я устала. Я разбита. Хочу лечь на кровать и лежать там, пока мир не станет прежним: нога не придет в норму, мать не появится на пороге, чтобы напомнить про взвешивание и постановку, на которую она планирует надеть новенькое платье. Я хочу снова стать нужной, хоть кому-то, хоть каким-то способом.