Ники Сью – Любовь против правил (страница 9)
– Тут видно, как вы угрожаете мальчику. Поэтому уходите, а если нет, то… – помедлив, прикидываю самый оптимальный вариант ответа, и добавляю. – Выйду в онлайн с этим. Я вообще-то известный блогер и у вас ребята будут проблемы.
Они между собой переглядываюсь. Есть ощущение, что даже обмениваются безмолвным диалогом. И молчаливый, он до этого просто словом не обмолвился, вдруг поднимает руки вверх, отступая от мальчишки.
– Ладно, твоя взяла. Мы уходим.
Кепка хмыкает, поворачивается ко мне спиной, молчун за ним. И тут надо бы наоборот напрячься, но я по дурости теряю бдительность – опускаю взгляд, не сдержав победной улыбки. Это было мое поражение. Молчун подбегает, хватает мой телефон, вернее пытается выхватить, я ясное дело крепко его держу.
– Отдай немедленно! – орет он.
– Нет! Руки убери! – визжу я, пытаясь увернуться.
– Сучка, я тебя знаешь что… – он кричит какие-то ужасные нецензурные вещи, которые я стараюсь не слушать, и лишь больше уклоняюсь.
Не выдержав, молчун резко толкает меня. Падаю на землю, счесав ладонь, но самое обидное не это, а это, что того мальчишки уже и след простыл. Бросил меня, и плевать на все. Зря вмешалась. Ну жилось же нормально! Где твои мозги, Ксюша?
И прежде, чем я успеваю поднять жест капитуляции, в надежде, что наша потасовка закончится, молчун замахивается в мою сторону. Зажмуриваюсь, вжав голову в плечи. Удар по лицу, наверняка будет не из приятный. Вот только проходит секунда, другая, удара нет. Зато слышу возню и…
– Не бей! – жалостливо воет молчун, точно его голос.
Распахиваю глаза, а там… Стрельцов. И не просто стоит, бьет молчуна. А кепка… тот лежит, скрючившись на асфальте.
Глава 11 – Ксюша
На мой крик, а я реально испугалась, сбегаются прохожие зеваки, следом дежурный полицейский. Он как раз по случайному стечению обстоятельств прогуливался мимо. Парней разнимают, и пока мы все сидим на бордюре, ждем патрульную машину, я успеваю заметить сбитые костяшки Стрельцов.
– Где ты научился так сурово драться? – решаюсь спросить. Сказать по правде, в моей жизни это первая драка, где я была в какой-то степени не только свидетелем, но и косвенным участником.
Школьные годы у меня проходили довольно спокойно, класс у нас дружный, никаких боев без правил никогда не было. Да и Вовка за меня ни дрался, мне кажется, он вообще не умеет махать кулаками. Я в целом почему-то была убеждена, что этот навык нынче не актуален. Оказывается, ошибалась.
Стрельцов переводит на меня удивленно взгляд, словно сама постановка вопроса его шокирует.
– Ну… – тут же дополняю. – Можно было бы один раз ударить, а ты его так… в общем, это было неожиданно в стиле… Стэйтема или Тома Харди, – пытаюсь шутить я. Хотя, наверное, шутки выходят странными.
– До десяти лет я жил в деревне с бабушкой, – вдруг начинает делиться Дан. Мне даже хочется присвистнуть, ведь как такой парень может жить в деревне? У него с ног до головы сплошная надпись “бренд”. – И там старшаки иногда нас прессовали. Однажды я пришел домой с фонарем и отец, он тогда приезжал наездами, взял меня за руку, завел за двор и сказал, что будет учить драться. Так я собственно и начал попадать в неприятности. Спасибо, папочка, – на последней реплике он ухмыляется, видимо вспоминает что-то смешное.
– Твой папа молодец, – искренне поддерживаю я.
– Позже мама ему твердила, что он идиот. Ведь только идиоты учат сыновей драться, а не ищут им более мирное общество. – Дан снова хихикает, в этот раз его улыбка еще теплее и дружелюбнее. Сразу видно, что у них в семье хорошие отношения, иначе он бы вел себя по-другому.
– А ты? – зачем-то уточняю я.
– Что я?
– Ну… ты бы своему сыну какой совет дал? Драться или… нашел бы ему мирное общество?
– Сыну? – Дан озадачивается, словно само наличие детей в жизни звучит дико. Я сразу вспоминаю Таньку и ее сплетни про неродившегося ребенка, а может он родился, кто его знает. И мне становится не по себе. Понятно, что парни не особо в двадцать лет горят желанием заводить семью, но если ты сделал дело, должен нести ответственность, а не прыгать в кусты.
– Не важно, – я отворачиваюсь. Поднимаюсь с бордюра, отряхиваясь и уже хочу отойти, как Дан начинает говорить.
– Я бы научил его драться. Мужчина должен уметь постоять за себя, свою честь и своих близких, – бросаю на него взгляд через плечо и замираю, до того Стрельцов кажется другим. Более серьезным что ли, взрослым, мужественным. Из него словно вытряхнули дурачество и даже глаза, которые мне до этого казались пустышками, приобретают огонек.
– Понятно, – говорю я. И все-таки отхожу, правда, в этот раз из-за входящего вызова. А потом и вовсе вижу в проходе своих: отец идет первым, мама семенит за ним. От взгляда отца мне становится не по себе: раздраженный и холодный. Блин, я совсем не подумала, что могу получить нагоняй.
Папа останавливается рядом со мной.
– Что происходит, Ксения?
– Ксюшенька, – мама приобнимает меня за плечи. – Все хорошо? Мы слышали крики.
– А… да, – мне совсем не хочется, чтобы они переживали, только как быть – не знаю.
– Стрельцов! – отец произносит фамилию Дана так, будто говорит про какого-то преступника. Заведомое обвинение, несмотря на презумпцию о невиновности. Мне всегда казалось, что уж мой папа не такой: не будет обвинять человека без видимых доказательств. – Почему вы вместе с моей дочерью тут?
– Я… – он открывает рот, видимо решив рассказать правду, но тут я влезаю.
– Этот парень просто проходил мимо, пап, – может и надо было сказать, что Дан за меня заступился. Вот только собирать нас с ним в единый пазл совсем не охота. – Как ты, мама и остальные. Ой, это полицейская машина. Мне придется дать показания, пап.
– Какие… показания? – дрожащим голосом спрашивает мама.
– Моей глупости.
***
В участок я еду с родителями, у меня берут показания, а что происходит с остальными – неизвестно. Отец, к моему удивлению, даже не ругается. Вернее ругается, но не на меня, а на органы полиции.
И даже когда мы выходим на улицу, он продолжает причитать.
– Что за время такое? Среди белого дня на детей могут напасть! Куда смотрит полиция?
– Дорогой, – мама пытается его успокоить. – Может, давайте в ту кофейню зайдем, я вдруг мороженое захотела.
– Нет, ну это же надо! – не слышит папа. Тогда мама подхватывает его под локоть и практически силой тащит в сторону дороги. Я плетусь позади, ровно до того момента, пока не замечаю как Стрельцов выходит из участка. Он лениво спускается по ступенькам, а за три до конца, спрыгивает, словно озорной мальчишка.
Не замечаю, как губы сами по себе растягиваются в улыбке. Когда он не понтуется, выглядит лучше.
Стоп, Ксюша! Ну опять двадцать пять.
К сожалению, я замечаю еще и небольшую ранку у Стрельцова в области глаза, ближе к виску. Да и костяшки рук требуют обработки. Почему-то жду, что Дан свернет в сторону аптеки, она как раз в двухстах метрах, но Стрельцов просто усаживается на лавку, широко расставив ноги. Не будет он обрабатывать свои раны. И мне бы забить на это, разве меня должны волновать чужие ссадины? Тем более этот парень тот еще грубиян.
И тут же в голове голосок шепчет: “этот грубиян вступился за тебя. Добро нужно отдавать добром”. Черт!
– Мам, – догоняю родителей, равняясь с ними. – Мне надо Таньке позвонить. Вы заходите, я сейчас.
– Хорошо, только в этот раз, – предостерегает она.
– Знаю, – перебиваю, кивнув с улыбкой. Вытаскиваю для вида мобильный, отхожу, и когда мои скрываются в здании кофейни, перебегаю дорогу обратно.
В аптеке покупаю перекись, зеленку, ватные палочки и лейкопластырь.
– У вас все хорошо? – уточняет аптекарь. Нет, ну у меня на лице что ли написано: попала в беду, вызывайте спасателей?
– Просто оплачиваю добро за добро. – Сообщаю сухо. Помедлив зачем-то добавляю. – И это не потому, что на меня подействовало его очарование. Вообще нет!
Молодой парень лишь улыбается, а я понимаю, что сморозила глупость.
Возвращаюсь к Стрельцову, который так и сидит на лавке. Может, он был уверен, что я приду? Да ну нет, быть не может. Совсем уже из серии фантастики. Сажусь рядом с ним, стараюсь не обращать ни на что внимание, и даже пропускаю мимо его реплику. Молча вытаскиваю перекись и ватную палочку.
– Замри, – говорю командным басом. Дан смотрит на меня широко открытыми глазами, будто увидел диковинку.
– Что ты делаешь, колючка?
– Разве не видишь, пытаюсь сохранить твою слащавую мордашку от шрамов. Доброе дело. – Подношу палочку к ранке, а у самой отчего-то сердце екает. И так главное тепло оно отзывается, будто происходящее выходит за рамки “просто знакомых”.
– Переживала обо мне значит? – наглец ловит мою руку, сжимая ее, не сказать, что крепко, скорее это какое-то интимное прикосновение. Его шершавый палец скользит вдоль линии моего запястья, а горячие мятное дыхание щекочет мои губы. Приехали.
Резко дергаюсь, пока мурашки окончательно не добили. Не понимаю, что со мной происходит.
– Нет, – отвечаю, и не ведь не вру. – Просто нынче шрамы совсем не украшают. А как же ты потом будешь снимать девушек? Так что я делаю доброе дело, будь мне благодарен, Стрельцов.
Несколько секунд он молча смотрит на меня, потом неожиданно начинает смеяться. Да таким заразительным искренним смехом, что мне и самой хочется улыбнуться. Правда, я чудом сдерживаюсь, делаю свое дело: наклеиваю ему на лицо лейкопластырь. Остальное решаю не обрабатывать, не так все плохо, раз он смеется.