Никанор Стариков – Мехвод-1. Начало (страница 5)

– Товарищ генерал, – ответил я, тщательно подбирая слова. – Мой опыт показал, что синтез возможен лишь на основе взаимного уважения. Подавление воли ИИ ведёт к дисбалансу и сбою. Подавление человеческого начала ведёт к утрате творческого импульса. Это не орудие подавления, а инструмент созидания, направленный на защиту. Как и любой инструмент, он опасен в дурных руках. Но это – вопрос не технологии, а морали общества, которое её применяет.

Генерал внимательно посмотрел на меня, и в его глазах я увидел одобрение.

– Интересный ответ, курсант. Техника венчает этику, а не наоборот. Запомните это. Ваша работа с профессором Колесниковым получает высший приоритет. Готовьтесь к новому этапу – полевым испытаниям на Учебном полигоне № 17, Лунная Сфера. Там, в условиях, приближенных к реалиям внеземного театра военных действий, вам предстоит доказать жизнеспособность вашего синтеза.

***

Известие о предстоящих испытаниях на Луне вызвало во мне не страх, а странное, спокойное ожидание. Это был логичный следующий шаг. Если Полимат и симбиотическое сознание – это прообраз будущего, то его место – там, среди звёзд. В последующие недели тренировки приняли иной характер. Мы с Колесниковым погрузились в изучение тактики и философских основ космической экспансии. Мы анализировали труды великих мыслителей, от Циолковского до создателей теории Ноосферы, искали аналогии в истории Великих географических открытий. Моё сознание, вкусившее синтеза, жаждало новой пищи, нового масштаба.

Наконец, наступил день отбытия. Транспортный челнок, похожий на стремительную серебристую стрекозу, уносил нас от зелёной колыбели Земли в безвоздушное пространство. Я стоял у иллюминатора и смотрел, как голубая планета уменьшается, становясь хрупким драгоценным камнем на чёрном бархате космоса. Я думал о матери, о её античных героях, отправлявшихся в плавание к неизвестным берегам. Я думал об отце, чья подводная лодка была таким же стальным коконом, несущим волю человека в негостеприимной стихии. И я понимал, что наш Полимат – это прямой потомок и аргонавтов, и новый корабль для нового мирового океана.

Двери грузового отсека закрылись за нами с мягким шипящим звуком, отсекая последние запахи Земли – металла, масел, человеческого пота. Вместо них остался лишь стерильный, чуть озоновый холод рециркулированного воздуха. Космический грузовой челнок Стрекоза стоял в пространстве ангара, подобно кристаллу, вписанному в геометрию стальных ферм и силовых кабелей. Он не казался машиной – скорее зародышем, спящей личинкой, чья стремительность и сила были пока лишь обещанием, сжатым в совершенных обводах корпуса.

Сам полёт стал погружением в иное состояние бытия. Невесомость пришла не сразу – сначала была длительная, монотонная вибрация, гул, входивший в самые кости, давление, вдавливающее в кресло. Потом – тишина. И странная, непривычная лёгкость. Два дня в стальном коконе, плывущем по баллистической кривой. Время здесь текло иначе, не линейно, а слоями. Были часы чётких, почти механических проверок систем, диалогов с Колесниковым, скупая лаконичность команд. Были долгие периоды молчаливого созерцания, когда я зависал у иллюминатора, наблюдая, как земля превращается в сияющий серп, а затем и просто в самую яркую из звёзд. Мы были подвешены в чёрной, бездонной тишине, и лишь приборы тикали, отсчитывая наше одиночество.

Сны в невесомости были особенными – яркими, лишёнными привычной ориентации верха и низа. Я видел отца в узком отсеке субмарины, где каждый сантиметр пространства был на счету, и его лицо в тусклом свете аварийных ламп странным образом напоминало мне лицо Колесникова, сосредоточенное на показаниях приборов. Видел мать, читающую при свете лампы миф об Икаре – но во сне Икар не падал, а растворялся в сиянии солнца, становясь частью его огня. А потом, в моменты ясного бодрствования, я ловил себя на мысли, что наш Полимат там, в грузовом отсеке, спит – и, возможно, тоже видит сны. Сны из чисел и тактических моделей.

И луна росла. Сначала – просто пятно, более тёмное на фоне звёзд. Потом – рельеф, горбы кратеров, безжизненные моря базальта. Она не притягивала, как земля. Она ждала. Холодная, серая, безжалостная в своей геологической правде. Подлёт, торможение, несколько резких манёвров – и вдруг под нами проплыли первые, грубые следы человека: посадочные площадки, следы роверов, словно шрамы на лице древнего мертвеца. И лишь тогда…

Лунная база Селена встретила нас суровым, минималистичным пейзажем. Ослепительно-белые купола на фоне угольно-чёрного неба, усеянного немигающими, холодными звёздами. Отсутствие атмосферы делало мир резким, контрастным, лишённым полутонов. Идеальная среда для испытания чистоты синтеза – там, где любая ошибка, любая дисгармония между человеком и машиной каралась немедленно и безжалостно. Испытания начались в гигантском кратере, превращённом в полигон. Лунная Сфера была лабиринтом из скал, искусственных сооружений и ловушек.

Стыковка была мягкой, почти неощутимой – лёгкий стук, будто ключ, входящий в идеально подогнанный замок. Шлюз Стрекозы совместился с приёмным портом Селены с хирургической точностью. Но мир за иллюминаторами был уже иным. Я это увидел в иллюминатор челнока. Серая пустошь, местами холмистая, но мёртвая. Нам предстоял переход. Не по мягкому, дышащему коридору орбитальной станции, а по герметичному тоннелю, натянутому между челноком и куполом базы, как пуповина. И здесь, в этом пространстве, правила были лунными. Космос за тонким пластиком не прощал ошибок, я это чётко понимал. Я направился к грузовому отсеку, где стоял Полимат. В сизом свете аварийных ламп он казался не машиной, а идолом, неким божеством с иной планеты. Древним, молчаливым божеством из полированной стали и чёрного карбона, привезённым на новое место поклонения. Его кабина зияла открытым люком – тёмное сферическое отверстие в груди исполина ждало меня.

Процедура входа мной была отточена до автоматизма ещё на земле, но здесь, в лунной тишине, каждый жест обрёл вес. Я коснулся терминала и тело, помнящее земную тяжесть, плывёт в знакомое мне, обтекаемое кресло пилота. Щелчки пристёгивающихся меня ремней, неудобство нейрошлема, который постоянно натирал мои кончики ушей. Ну разве нельзя было сделать удобный шлем? Построить такую махину и сэкономить на шлеме. А? Ну всё по-нашему, мощное и точное оружие, а вот на ремешке для переноски его сэкономим. Эх, видимо, шлем проектировали и делали на бывшем автомобильном заводе УАЗ. Гравикомпенсаторы заработали и стабилизировали гравитацию внутри моей кабины. Я ощутил непривычную тяжесть скафандра, сковывающего мои движения. В обще гравикомпенсаторы использовались до этого только на космических челноках и кораблях. На космических кораблях, совершающих гиперпрыжки, установлено множество гравикомпенсаторов – на машинных палубах, при необходимости в отдельных каютах (например, капитанской). Они активно задействуются при экстренном торможении – при выходе из гипертуннеля или при манёврах во время боя. Гравикомпенсатор – если он попадает в зону гравитации, отличную от базовой (1G), то он автоматически создаёт вокруг себя зону ослабленного воздействия, гравитацию, в пределах которой гравитация не превышает заданного уровня. Обычно это 2G. Излишек переводится в энергию для двигателя будь то маршевого или маневрового. После прекращения воздействия устройство медленно освобождает захваченную энергию, создавая вокруг себя комфортную зону для человека. В моём случае это примерно 1G, пилоту комфортно находиться в кабине при такой гравитации. Я сосредоточился, так как передо мной начали раскрываться двери шлюзовой. Я пробежался пальцами по терминалу, запуская ручное управление роботом. Когда система была готова? я услышал сначала – тихое гудение активных сервоприводов, шёпот гидравлики. Надел на руки тактильные печатки для управления руками манипуляторами. Затем я почувствовал мягкую волну тактильной обратной связи в кресле, я опустил ноги на педали. Я шагнул вперёд. Голографические мониторы ожили, проецируя не просто картинку, а полную панораму, с данными телеметрии, температуру всех датчиков, положение корпуса относительно планете. Я видел внутренность ангара, Колесникова, который стоял у контрольной панели и показывал направление, куда мне нужно идти. Но это зрение уже было двойным – человеческим и машинным, сливающимся в единый разум ИИ и человека.

– Системы синхронизированы. Готов к переходу. – Мой голос прозвучали из динамиков.

Люк кабины закрылся с глухим металлическим вздохом. Внешний мир теперь был лишь проекцией, идеально чёткой, лишённой атмосферной дымки. Я видел каждый сварной шов на стене отсека в лучах прожекторов. По команде Колесникова огромные внутренние ворота отсека раздвинулись, открыв черноту. Не космоса – пока ещё просто тёмного, неосвещённого ангара Селены. Полимат сделал несколько шагов. И я оказался на Луне. Я прошёл по короткому стыковочному рукаву, и под нами оказалась лунная пыль. Она не взметнулась облаком, а поднялась и медленно осела, нехотя в лунной гравитации. Перед нами расстилалась Селена. Она не была похожа на город, или лунную базу, которых здесь неподалёку было множество. А на форпост, лунную крепость. Белые купола, похожие на скорлупу яиц, отложенных неведомым чудовищем. По периметру стояли дистанционно управляемые лазерные орудия планетарной обороны. И над всем этим – тот самый угольно-чёрный небосвод, где звёзды не мерцали, а впивались в глаза ледяными иглами. В космосе не было полутонов. Только чёрное и белое. И это меня завораживало.