Никандр Маркс – Легенды Крыма (страница 20)

– Любовь без горя, любовь без слез – то же, что море без бурь и гроз.

А между тем отец торопил своего сына: корабль уже был готов, чтобы идти в Кафу за невестой.

Ждали только попутного ветра – поднять паруса. И когда ветер зашумел от Намыш-буруна, Ерги Псарас позвал сына.

– Пора выходить в море.

Хотел сказать что-то сын, но увидел суровое лицо отца, и замерло его слово.

К ночи вышел корабль из гавани, и тогда слуга подал старику свиток.

– Тебе от сына.

Прочел Ерги Псарас.

Если бы ураган, который поднялся в груди его, мог вырваться на волю, он сравнял бы всю землю на пути от Пантикапеи до Кафы. И если бы свинец туч, нависших над Митридатом, опустился на голову старика, он не показался бы более тяжелым, чем правда, которую узнал Ерги Псарас из письма сына.

– Пусть будет трижды проклято имя этой женщины. И лучше своей рукой убить сына, чем он станет мужем своей матери. Поднимай паруса, старый корабль, служи последнюю службу.

И Ерги Псарас кричал корабельщикам об отчале.

– С ума сошел старик, – ворчали люди.

– Шторм, какого не бывало, а корабль, как дырявое решето.

Но звякнули поднятые якоря, и рванулось вперед старое судно.

Как в былые дни, сам Ерги направлял его бег, и забыли оба, что один дряхлее другого.

Гудел ураган. Взметная волна захлестывала борта, от ударов ее трещал корабельный стан.

– В трюмах течь! – крикнул шкипер.

Вздрогнул Ерги, но, увидев впереди мачтовый огонь, велел только прибавить парусов.

Точно взлетел на воздух его корабль, одним взмахом прорезал несколько перекатов волны; вместе с бешеным валом упал в бездну, почти коснулся морского дна и снова бросился на огромный, как гора, гребень.

И с вершины его увидел Ерги Псарас, всего в нескольких локтях от себя, корабль сына.

И был миг, когда оба корабля, став рядом, коснулись бортами.

Белая молния рассекла черное небо, страшным ударом расколола береговой утес, разбила край Опук-кая и обрушила его в залив тысячей обломков.

Покрылся залив белой пеной, сквозь тучи пробился свет луны, и узнал Ерги сына и женщину с золотистыми волосами. Узнал Ерги эти волосы и крикнул сыну, пересиливая ураган:

– Она твоя мать, будьте прокляты оба!

Налетел новый шквал, уходивший гребнем к небу, бросил всех на дно развернувшейся пучины, и исчезли они навсегда в морских глубинах.

Так было.

Верьте.

А на том месте, где случилось, увидели люди потом две скалы и приняли их за корабли, догоняющие друг друга.

Пробегают суда мимо этих скал, видят их люди и принимают по-прежнему за корабли, а подойдя ближе, улыбаются своему обману.

И не знают, что в обмане правда.

Скалы, известные под этим именем, выброшены далеко от берега в море на пути из Феодосии в Керчь, в 56 верстах от Феодосии и в 54 от Керчи, против мыса Опук. Издали они до обмана похожи на два корабля-парусника, догоняющих один другого, и у моряков-греков слывут под именем Петра Керавия (каменные корабли). Легенду рассказывал мне керченский городской голова Петр Константинович Месаксуди со слов своего отца, керченского грека.

Ерги (Иорги) – Георгий. Псарас – рыбак.

Пантикапея греческих времен – нынешняя Керчь. Кафа – Феодосия. Имя Керчь известно с X века, как о том свидетельствует арабский писатель Ибн-Даста (Ю.Л. Кулаковский. К вопросу об имени Керчь).

«Любовь – такая госпожа, что, если кто подчинится ей, она схватит того за волосы и отведет на рынок невольников» – старогреческая поговорка. «У всех под окном поют соловьи, но весна обошла мою дверь» – отрывок из песни, которую до сих пор поют гречанки.

Приведенная в легенде песенка «Любовь без горя, любовь без слез – то же, что море без бурь и гроз» взята из известной пословицы «Любовь без горя, любовь без слез – то же море без серебристой волны». Митридат – гора, у склона которой расположена Керчь, носит имя понтийского царя Митридата Евпатора, владевшего Пантикапеей в I веке до Р. X.

Старый храм

Керченская легенда

Теперь старый керченский храм ушел в землю, сгорбился, как старик, который несет на плечах много лет.

Кругом выросли богатые, высокие дома, грохочут фабрики, вытянулись, как шеи жирафов, заводские трубы. И среди них затерялся старый храм: мало слышен, плохо виден. И все же не хочет перестать жить.

И, может быть, переживет нас, как пережил многих.

Керченские греки в тишине вечера любят слушать мелодичный звон его колоколов: они чтут его старые святыни, поклоняются иконе, которая дошла от дней, когда впервые служил в храме пантикапейский епископ.

Об этих днях не забыли, хотя и прошли с тех пор многие сотни лет. Не забыли, потому что то, что случилось, бывает и теперь.

Говорят, в ночь под великий праздник стояли тогда у амвона двенадцать братьев, и тысячная толпа христиан не знала, кто из них прекрасней. Так красивы и стройны были все двенадцать, такой доблестью и отвагой дышали их лица. И светом чистой совести.

Ибо исполненный долг дает ее людям, а братья построили храм Предтечи, как обещали матери.

– Помяни, Господи, душу ее в Царстве света.

И епископ, наклоняясь над престолом, поминал имя матери и не поминал двух других: не был христианином отец, а имя безумной сестры не вещалось в храме.

Но скорбел о том престолослужитель и шептал трижды святую молитву, когда доносился жалобный стон от окна алтарной абсиды.

Сливался тот стон с голосом декабрьского шторма, и было не по себе многим. Взвизгивал ураган, чтобы заглушить стенания мятущейся души, и вздрагивали бровью братья от боли и гнева.

Казалось, с порывом бури проникал в храм туманный образ сестры, в струйках кадильного дыма вился по колоннам и, не доходя до престола, угасал в мерцании догорающих лампад.

Чтобы облегчить сердце, братья думали о чистой душе матери, о светлом часе ее кончины.

Со светильником в руке, прежде чем проститься с земным, завещала она детям поднять над Пантикапеей крест.

– Во имя Крестителя.

И поклялись они сделать так, и пока не воздвигнут храма, забыть радости жизни и счастье ликующих грез.

Двенадцать братьев и сестра, чище которой не было в мире лилии.

Нужны были годы веры и труда, чтобы исполнить обет. С именем Христа, камень за камнем, братья воздвигали стены. А сестра приносила им пищу, омывала раны и нежной заботой своей отражала душу матери.

Но на Митридатовой горе жил старый жрец, ненавидевший христиан, и сын его, начальник Горной части, был последователем отца.

Он был красив, точно сам Аполлон вдохнул в него часть своей красоты, и смелый взор его проникал в сердце женщины.

Оттого братья боялись, чтобы не увидел он сестры, чище которой не было лилии, как думали они.

Подходила работа к концу, становилось радостнее на душе у братьев, и только скорбная тень на лице девушки печалила их.

– Все грустит по матери. Не знали, что случилось.

В летнюю ночь, когда морской залив горел в бриллиантах отражений, сидела она на ступенях Боспорского схода, глядела в глубокое небо и говорила со звездой.

– Где ты, мама?

И вздрогнула в испуге и в смущении, когда красавец юноша коснулся ее плеча.

Его длинные кудри падали черными кольцами, и одно из них коснулось ее лица. Коснувшись, обвеяло чувством жгучей ласки.

– Кто ты, зачем ты здесь?