Никандр Маркс – Легенды Крыма (страница 15)

А время пришло Сеит-Яя жениться, и многие заметили, что стал тосковать он.

Заметила это и хозяйка, у которой Сеит-Яя служил в работниках, и решила посватать одну вдовушку из казанских.

Не любят наши татары чужих. У тех девушки ходят открытыми, не стыдятся разговаривать с мужчинами, городское платье начинают носить.

Но Сеит-Яя согласился: хотя и казанская, а женщина. Большой огурец, малый огурец – все огурец.

– Сватай, – сказал он хозяйке и вечером пошел к дому, где жила вдовушка.

Сидела вдовушка на пороге и жевала мастику. Посмотрел на нее из-под рукава Сеит-Яя.

– Хороша, жаль, что не закрывается. Спокойней было бы.

Постоял еще, облокотившись о косяк.

– Когда будет ночь, приходи в хозяйкин сад.

Присвистнул и ушел к себе.

Не спал в эту ночь Сеит-Яя, не спала и вдовушка. Ворочалась на войлоке, вздыхала; ястык жаркой казалась. И когда смолкли голоса на деревне, накинула платок и пошла под орешину.

Под орешиной свадьбу можно устроить, не то что маленькой женщине спрятаться; однако скоро нашел ее Сеит-Яя.

– Буду тебя сватать, пойдешь за меня?

Колебалась ответить. Пожалуй, люди засмеют: пошла замуж за дурня.

Но Сеит-Яя умел хорошо ласкать; к тому же принес целый платок сладкой, с орехом баклавы и не боялся шепнуть на ухо стыдное слово.

И согласилась вдовушка:

– Пойду.

Веселым стал Сеит-Яя, двойную работу хозяйке делал. И думала хозяйка:

– Наверно, поладил.

А по пятницам, когда все татары отдыхали, устраивал свое хозяйство: складывал соба на дворе, чтобы печь хлеб, мастерил сарайчик для коровы.

– Сено где возьмешь? – спрашивала хозяйка.

– Накошу на Юланчике.

Дивилась хозяйка:

– Да ты в уме ли?

Потому что все знали, какое место Юланчик. Недаром люди назвали его Змеиным Гнездом. В камышах жила змея, которая, свернувшись, казалась копной сена, а когда шла полем, делала десять колен и больше. Правда, убили ее янычары. Акмелизский хан выписал их из Стамбула. Но остались от нее детеныши. Потому, когда принесли в деревню голову убитой, то она, как балахур-сипет, кишела змеенышами. И когда перепуганные люди разбежались в стороны, полетели змееныши в свое гнездо и обратились в джиннов. Таракташский джинджи видел их в пьяном хороводе.

И никто не ходил на Юланчик.

Но Сеит-Яя не боялся.

– Это люди все об Юланчике выдумали. Никаких джиннов нет и шайтана нет, может, ничего нет.

– Тогда коси себе, дурень.

И пошел Сеит-Яя на Юланчик.

Оттого, что не ходили люди туда, стояла трава по пояс, а из-под косы выскакивали зайцы, выпархивали птицы.

«Накошу сена, приду охотиться», – подумал Сеит-Яя. И только подумал, как увидел через балку на бугре черную собаку с хвостом вверх.

Завыла собака. Передразнил ее Сеит-Яя.

– Вой, вой, я тоже умею.

И не увидел ее больше. Но нашла черная туча, закрыла солнце, погнала по земле серую тень.

Сеит-Яя решил отдохнуть и прилег под дикой грушей.

– На ползимы накосил; зайцев набью – шубу жене сделаю, дичи набью – хозяйке отнесу, хозяйка свадьбу поможет справить.

И заснул Сеит-Яя, не слышал, как налетел из Бариколя пыльный вихрь, как закрутил скошенную траву, как завыл голодной собакой. Показалось только ему, что вдали играет музыка.

Открыл глаза и застыл от ужаса.

Летела на него козлиная свадьба. Впереди три горбатых козла с человечьими лицами дудели на камышовых дудках, за ними старый козел с вывернутыми рогами бил в думбало коровьей ногой. Целым стадом скакали черные козлы, и среди них на верблюде сидела-вертелась с бубном в руке его невеста. Хотел броситься к ней Сеит-Яя, но заметила она это и скрылась в горб верблюда.

И завизжали, запрыгали по всему камышу голые цыплята, и почернело от них окрестное поле, и понеслась свадьба дальше.

Помутилось в глазах Сеит-Яя. Вспоминал он потом только, что позади всех бежал горбатый урод, кланялся ему и кричал, оборачиваясь:

– Чершамбе, чершамбе!..

Прибежал обезумевший Сеит-Яя в деревню и не нашел своей невесты. Ушла куда-то и больше не возвращалась.

Целых двадцать лет жил после того Сеит-Яя в хозяйкином саду и только по пятницам приходил в деревню спросить, не видели ли его невесты; подходил к мечети и ждал, когда выйдет мулла. В плохой одежонке, скорбный и исхудалый, Сеит-Яя становился перед ним на колени и молил:

– Сделай так, чтобы пятница средой была, тогда найду невесту. Ведь горбатый джинн на свадьбе кричал: «Чершамбе, чершамбе!»

И возвращаясь к вечеру в свой сад, грустный и сгорбившийся Сеит-Яя глухим голосом напевал свою печальную песенку:

– Чершамбе, Чершамбе.

Легенду рассказывали мне проживающие в Отузах поселянин Аблеким Амит-оглы и помещица Жанна Ивановна Арцеулова. Герой легенды Сеит-Яя жил в Отузах лет сорок назад, и я хорошо помню его доброе, грустное лицо. Чершамбе – среда. Недельный праздник у татар – пятница. Гибель лошади или другого животного в то время, как в доме кто-либо болен, считается в нашей местности благоприятным для заболевшего знамением. Говорят, что Аллах в этом случае щадит человеческую жизнь, довольствуясь душой животного. Суеверие дотрагивания до угла существует еще во многих местах. Проводя свое детство в Отузах, я слышал от товарища детства, деревенского мальчика, грека, что, уходя из дому, нужно, непременно незаметно для других, дотронуться до угла, чтобы во время отсутствия дома все было благополучно. При этом я мог передать эту тайну лишь одному человеку, иначе дотрагивание до угла теряло свою волшебную силу. Соба – печь. Ястык – головная подушка. Балахур-сипет – корзинка-улей. Юланчик по-татарски – гнездо змей. Так называется местность на пути из Отуз в Старый Крым. Отсюда вытекает река Юланчик, идущая к Кохтебельскому заливу.

Курбан-кая – жертвенная скала

Отузская легенда

По долине отовсюду видна эта скала. Она отвернулась от деревни и склонилась к старокрымскому лесу. Точно задумалась. А если подойти к ней на восходе солнца с той стороны, станет видно, как на скалу взбирается огромный человек: одной рукой ухватился за ее вершину, а другой упирается в расщелину, и весь прижался к серому камню, чтобы не свалиться в пропасть.

Говорят, то окаменелый пастух, чабан.

Так говорят, а правда ли, нет – кто знает.

Когда наступает праздник жертв Курбан-байрам, наши старики смотрят на Курбан-кая и вспоминают о чабане.

Чабанов прежде много было; каждый зажиточный татарин имел свою отару.

Только лучше муслядиновой не было в долине, потому что чабаном у Муслядина был Усейн, а такого чабана не знали другого. Знал чабан Усейн каждую тропинку в горах, каждую прогалину в лесу, каждый ключ в лощине.

И Муслядин был так доволен им, что обещал ему свою дочь.

Но Эмнэ была одна у Муслядина, а когда имеешь одну дочь, чего не сделаешь для нее.

В сердце же Эмнэ жил давно другой, молодой Рефеджан, Арык-Рефеджан, как звали его в деревне за тонкий стан.

Узнал об этом чабан Усейн, озлобился на Рефеджана, а через неделю так случилось, что упал Рефеджан со скалы и убился на месте.

Настал Курбан-байрам, принес чабан Усейн хозяину жертвенного барана и, когда сказали ему, что убился Рефеджан, усмехнулся только.

– Каждому своя судьба.

И когда зарезал курбана, омыл в его крови руки, усмехнулся еще раз.

– От отцов дошло: кто сам упадет, тот не плачет.