Никандр Маркс – Легенды Крыма (страница 14)
– Девяносто девять…
Решили, что было Кемал-бабаю сто лет, и сделали сотую.
Настало хорошее время. Горы покрылись зеленой травой. Быстро оправились тощие стада. Не возвращались на ночлег домой, ночевали в горах, и по ночам чабаны видели зеленый свет на могиле Кемал-бабая. Посылал мулла проверить – сказали, что правда.
– Уж не в самом ли деле азис Кемал-бабай?
Ждали чудес.
И случились чудеса.
Из Отуз, Коз и Капсихора привозили больных. Многим помогало.
Тогда имамы объявили Кемал-бабая азисом.
И немощные стали приходить со всех сторон Крыма.
Приходят и теперь. Привозят больных из Алушты и Ускюта, из Акмечети и Бахчисарая. Говорят, всем помогает, кто приходит с чистой душой.
Всю жизнь искал правды Кемал-бабай; кто придет к нему с правдой, тому поможет он.
Потому что Кемал-бабай – азис, святой.
Кохтебель, быстро растущий курорт на пути из Феодосии в Отузы, лет сорок назад представлял из себя болгаро-татарскую деревушку, а до переселения сюда болгар находился в руках татар. Последних в настоящее время осталось всего несколько семейств, и они уже не в силах поддержать разрушающуюся мечеть. Кохтебель лежит у подножия Карадага, на одной из вершин которого указывают святую могилу. Об этой могиле упоминает академик Паллас в путешествии по Крыму в 1793–1794 годах. Он говорит и о поклонении этой могиле со стороны татар. И в наши дни привозят сюда больных даже из дальних деревень в надежде на исцеление у могилы праведного человека, азиса.
Признание азисом совершается обыкновенно после того, как несколько почтенных лиц удостоверят, что видели на могиле зеленоватый свет и что чудеса исцеления имели место в действительности.
Легенда о Кемал-бабае хорошо известна всем окрестным татарам.
Тихий звон
Сказание о Карадагском монастыре, не имевшем по бедности колоколов, и о звоне св. Стефана, который услышали с моря, когда правитель страны Анастас освободил невинно осужденного, живет поныне среди рыбаков.
Отвесными скалами и пропастями надвинулся Карадаг на беспокойное море, хотел задавить его своей тяжестью и засыпать тысячью подводных камней.
Как разъяренная бросается волна к подножью горного великана, белой пеной вздымается на прибрежные скалы и, в бессилии проникнуть в жилище земли, сбегает в морские пучины.
Дышит мощью борьбы суровый Карадаг, гордой песней отваги шумят черные волны, красота тихой глади редко заглянет в изгиб берегов.
Только там, где зеленым откосом сползает ущелье к заливу, чаще веет миром покоя, светлей глубина синих вод, манит негой и лаской приветливый берег.
Обвил виноград в этом месте серые камни развалин древнего храма, желтый шиповник смешался с пунцовым пионом, и широкий орех тенит усталого прохладой в знойный день.
В светлые ночи встают из развалин виденья давних лет; церковная песнь чудится в легком движении отлива; точно серебрится в лунных лучах исчезнувший крест.
Из ущелья в белых пятнах тумана выходят тени людей, в черных впадинах скал зажигает светляк пасхальные свечи, шелестят по листве голоса неясной сказкой.
Мир таинственных грез подходит к миру видений, и для чистой души, в сочетаниях правдивых, исчезает грань мест и времен.
Колыхаясь, огромный корабль отделяется от скал и идет в зыбь волны. На корме у него в ореоле лучей уходящий на мученический подвиг святитель Стефан; отразились лучи по волне серебристым отсветом.
Оглянулся святитель на землю: затемнилась гора. Черной мантией укрыл Карадаг глубины пропастей, черной дымкой задернулись воды залива. Молился Стефан. Легкий бриз доносил до земли святые слова, и внимали им тени у развалин храма.
Из толпы отделилась одна; свет звезды побежал по мечу правителя Фул Анастаса. Со скалы взбил крылами мощный орел, содрогнулся рой видений.
Из пещеры взлетела сова. Раздалось погребальное пение оттуда и плачевной волной понеслось. Догорающий свет – отголосок костра рыбаков по тропинке скользнул, и на ней промелькнула тень старца.
Плакал старец: в Светлую ночь совершилось в Фулах убийство – на кровавый искус осудил Анастас неповинных.
Оборвались откуда-то камни, долго бежали по кручам оврага; в шорохе их был слышен неявственный ропот.
Над скалой загорелась красным светом звезда, отразилась багрянцем в заливе, упала тонким лучом на шип диких роз и кровинкой казалась в пионе.
И вздрогнула тень Анастаса, опустила свой меч, скатилась с пиона кровинка, взвилась белая чайка с утеса, понеслась над горой: видно, откроются двери Фулской тюрьмы.
Зажглась в небесах звездная сеть, белым светом обвила луна Карадаг, оделась гора в ризу блеска от отсвета звезд.
Заискрилось море миллионом огней.
По зыби морской, от развалин старинного храма развернулся ковер бриллиантов, и над ним хоровод светлых душ в прозрачном венце облаков пел пасхальный канон:
– Христос анэсти!
На мгновение мелькнул в уходящей дали Стефанов корабль, и оттуда, где он исчез, понесся волной тихий пасхальный звон.
Радость светлого дня доносил тихий звон до земли, перекатами эха был подхвачен в горах Карадага, перекинут на север неясной мечтой, у костра пробудил рыбаков.
И исчез мир видений.
«Чершамбе»
Бедный Сеит-Яя. Я помню его доброе лицо в глубоких морщинах, седеющую бороду, сгорбленный стан и необыкновенную худобу и как он подзывал, бывало, меня, когда я проходил мальчиком мимо его сада, чтобы выбрать мне самый крупный бузурган или спелую сладкую рябину.
– Ничего, кушай.
И начинал напевать свою грустную песенку:
– Чершамбе-Чершамбе.
Все знали эту Чершамбе и отчего поет ее Сеит-Яя, бедный Сеит-Яя, который давно уже не в своем уме.
Не помнили, когда пришел Сеит-Яя в деревню. Говорили только, что еще тогда замечали за ним странное.
Трудно было найти, кто бы лучше его сделал прищеп, положил катавлакт, посадил чубуки.
Он был всегда в работе, редко заходил в кофейню, казался тихим, безобидным. Но кто ближе был к нему, хорошо знал, как умеет Сеит-Яя подметить все смешное, и потому многие не любили его.
Вспоминали, как срамил он почтенного Пурамета, который, когда выходил из дому, всегда трогал угол:
– Тронь два раза на всякий случай.
Отворачивался сотский Абляз, когда встречал Сеит-Яя, потому что, когда умерла его тетка, он рассказал в кофейне, как выли накануне на верхней деревне собаки. Все знали, что это бывает, но Сеит-Яя сказал громко:
– Умного в сотские выбрали!
У Муртазы пала лошадь. Поздравляли Муртазу. Народ верит, что пожалел Аллах человека, если вместо него взял лошадь. Ворчал Сеит-Яя:
– Мало у Аллаха дела, чтоб заниматься вашими делами. Скоро бублики печь вам будет.
Качал головой мулла:
– Плохо Сеит-Яя кончит: не знает язык, что болтает.
И назвал его дурнем, когда услышал, что посмеялся Сеит-Яя над пятницей.
В пятницу шли пожилые в мечеть и позвали с собой Сеит-Яя. Усмехнулся Сеит-Яя.
– Идите, идите, я в среду приду.
– Плохо его дело, – сказали старики, – видно, Аллах отнял у него разум. Дурень Сеит-Яя.
И стали люди кто сторониться, кто потешаться над ним, и никто не хотел отдавать свою дочь за него замуж.