Ника Созонова – Красная ворона (страница 9)

Меня так поразил этот момент, что я решилась задать взрослый вопрос.

– Понимаешь, Иришка-мартышка… – Мама убрала прядь, выбившуюся у меня из-под шапочки. Она немного нервничала. Папа кашлянул, приготовившись заговорить, но она предупреждающе подняла руку. – Мы всего лишь тени, и не можем влиять на решения и поступки своих хозяев. Хотя порой хочется. Думаю, Ларисе и Константину не следовало жениться, связывать свои судьбы и, тем более, заводить детей. Нет, в самом начале у них было что-то вроде взаимной симпатии и даже влюбленности. Но это быстро прошло: даже ты не успела родиться. Они живут вместе, потому что так удобнее: не надо делить имущество, втягиваться в судебные процессы. Но они давно чужие люди, хотя и скрывают это, изображая на людях счастливый брак.

– А у нас наоборот, Иришка-симпатишка, славная малышка. Мы очень любим друг друга. Хотя поначалу не питали сильных чувств. Присматривались, привыкали, узнавали, – папа говорил со мной доверительно, как со взрослой, и это очень подкупало. – А как узнали – поняли, что жить друг без дружки уже не сможем.

– Но мы зависим от своих хозяев, – вздохнула мама. – А они редко теперь бывают вместе наедине. Поэтому и мы с папой видимся очень редко. И так радуемся этим встречам!..

Они снова переглянулись. Глаза мамы были полны грусти и нежности.

– Бедные вы, бедные!.. – Я взяла ее тонкие прохладные пальцы и скрестила с папиными, большими и жестковатыми – на своих коленях.

Мы молчали, все трое. Папа напевал под нос что-то пиратское. Мне было немыслимо хорошо.

– Я хочу, чтобы так было всегда.

Мама поцеловала меня в висок, а папа горячо и крепко пожал ладошку.

Они ничего не ответили на мои слова, и тревога закралась в сердце. С каждой минутой она усиливалась, и я уже не могла беспечно отвечать на их шутки, смеяться и озорничать.

Почувствовав перемену в моем настроении, они тоже притихли. В сгустившихся сумерках мы вернулись домой.

Переступив порог своей комнаты, я уже не могла сдерживаться.

– Вы никак-никак не сможете со мной остаться?..

– Нет, родная, – папа поднял меня на руки и стал тихонько покачивать, как маленькую. – Нам бы очень хотелось этого, но не мы придумали законы нашего мира, и не нам их нарушать. Мы уйдем, когда ты заснешь.

– Значит, сегодня я не буду спать, и завтра тоже, и послезавтра. Никогда больше не буду!

– Маленькие девочки должны спать, – мама смотрела на меня так любяще и так грустно, что разрывалось сердце. – Если долго не спать, можно сойти с ума.

Лицо ее туманилось и расплывалось: глаза в линзах слез видели все хуже

– Пусть я сойду с ума, пусть, пусть! Зачем мне ум, если вас у меня не будет?..

Папа осторожно опустил меня на кровать.

– Ум тебе еще пригодится. Маленькие девочки вырастают…

Он не договорил, потому что в комнату без стука вошел Рин.

– Почему самое твое любимое занятие – сидеть и реветь?!

Он даже не повернулся в сторону мамы и папы.

– Ты можешь сделать так, чтобы они остались?

– Он не может, – ответила за брата мама. – Это даже ему не под силу.

– А вас не спрашивают! – Рин говорил очень зло, и я опешила. Нет, он никогда не отличался вежливостью, но хамить просто так людям, которые не сделали ему ничего плохого? Да еще таким родным, таким замечательным… – Зачем вы показали ей, как бывает в нормальных семьях, где родители любят детей? Неужели не могли притвориться – сыграть равнодушных или злых? Ведь она теперь зачахнет с тоски.

– И правильно сделали! – ринулась я на защиту самых любимых людей. – Лучше прожить так один день, чем вообще никогда. А ты злишься, потому что понял, какой ты дурак! Ведь ты мог пойти гулять вместе с нами. Было так здорово!..

– Это ты дура. С завтрашнего дня запрещаю тебе играть с тенями. Так и быть, придумаю что-нибудь новенькое, чтобы не проела мне плешь своими приставаниями.

– Не надо мне от тебя ничего!

Но выкрикнула я это уже в захлопнувшуюся дверь. И разрыдалась в голос.

Мама гладила мою вздрагивавшую спину (лицо я уткнула в подушку), а папа мерил рассерженными шагами параллели и меридианы комнаты.

– Не стоило им вообще детей заводить!..

– Тише! Не при ней же, – шепнула мама укоризненно.

Но папа продолжал бушевать:

– Мальчишке-то что, он и в семье бомжей чувствовал бы себя комфортно, а вот Иришку жалко! Как жалко!..

– Не надо об этом, прошу! Хочешь, во что-нибудь поиграем или почитаем? – это уже ко мне.

– Да, пожалуйста, – успокаиваясь, я затихла и теперь только вздрагивала. – Только можно, я долго-долго сегодня не буду засыпать?

– Конечно! Ведь маленьким принцессам можно веселиться допоздна. Петь, играть, слушать волшебные сказки. И этим мы сейчас и займемся!

И мы играли, пока мои глаза не стали слипаться. Но я таращила их изо всех сил.

– Что если лечь в кровать? – предложил папа. – Не спать, не спать! – поспешно замотал он головой на мой негодующий взгляд. – Слушать сказку. Ты только закрой глаза и слушай. А спать необязательно.

– Да и в кровать необязательно, – заметила мама. – Это так скучно – каждую ночь кровать и кровать. Ты можешь побыть летучей мышкой! Знаешь, как спят – то есть слушают сказки – летучие мышки?

– Вверх ногами? – предположила я.

– Именно. Вот так!

Она подскочила к гимнастическим кольцам, свисавшим с потолка, и принялась раскачиваться вниз головой, уцепившись за них коленями. Светлые волосы подметали палас.

– Попробуй сама! – Она спрыгнула. – Не хочешь летучей, можно простой мышкой. Или енотом! Они спят и слушают сказки в норке.

Мама соорудила из толстого одеяла округлую норку и жестом пригласила ее испробовать.

– Можно, как рыбка, – внес свой вклад папа. – Залечь в ванну с теплой водой…

Я даже растерялась от обилия заманчивых вариантов. Вариант с летучей мышкой не очень понравился – звенело в ушах, и голова наполнялась тяжестью. В норке было тепло и уютно, но душновато. Оставалась рыбка…

Мама наполнила ванну теплой водой и накапала эфирного масла. Папа выключил свет и зажег свечку.

– В некотором царстве, в некотором государстве жил-был принц… – Мамин голос был таинственным и убаюкивающим. Пахнущая эвкалиптом вода ласкала и обволакивала. Я и не заметила, как погрузилась в дрему. – И вот однажды он поехал со свитой на охоту… – Столь же незаметно дрема перешла в крепкий сон.

Проснулась я не в ванной – в кровати. Уже не рыбкой – девочкой.

И, конечно, совсем одна.

Тосковала долго. И с Рином не разговаривала целых десять дней.

Помирилась, только когда он научил меня выдувать мыльные пузыри размером с половину комнаты, входить в них и обитать, словно в круглом, прозрачно-переливчатом домике, отделенном от всего света.

Стало немного легче, как только я заметила одну вещь. Когда родители разговаривали между собой (как обычно, холодно и вежливо), их тени на полу или стене тянулись друг к другу – даже из разных концов комнаты, и старались, будто невзначай, коснуться руки или щеки.

В такие моменты я нагибалась – словно развязался шнурок, и легонько гладила кудри мамы или папино плечо…

Как я стерла этот мир, а затем придумала заново

В тринадцать лет мир кажется абсолютно несправедливым по отношению к твоей персоне. А жизнь – безвкусной и пошлой шуткой. Взрослые – инопланетяне, настолько иные и не похожие, что невольно думаешь: 'Неужели и я когда-нибудь превращусь в такое же скучное и строго запрограммированное существо?' Сверстники, за малыми исключениями – безликая и жестокая масса. А исключениям – ярким индивидуальностям, как правило, не до тебя.

Подростковый период проходил у меня на редкость тяжело. Не для окружающих (я по-прежнему не грубила старшим и старалась учиться на одни пятерки), но для себя самой. Внешность не радовала: к мышиной невзрачности добавились прыщи и полнота – следствие гормональных перестроек. Внутри тоже было далеко до гармонии. Юность – это детство, беременное взрослостью. Под неумолимо меняющейся оболочкой зреет новое и чужеродное существо, и приятного в этом мало.

А тут еще любимый братик, с завидной регулярностью и явным удовольствием взращивавший во мне все новые комплексы. В отличие от меня, у него отношения с социумом были яркими и бурными. Из 'дичка', которым определила его когда-то деревенская баба-тетя, к шестнадцати годам он неожиданно преобразился в популярного парня, 'крутого перца'. При том, что внешностью Рин не блистал: ассиметричное худое лицо, светло-рыжие патлы, левое ухо оттопырено и выше правого. Вдобавок он крайне небрежно относился к упаковке – одежде и обуви, и не пользовался парфюмом.

Сверстники его либо обожали, либо ненавидели. (Последние – от зависти.) Учителя то злились, когда он срывал уроки или задавал вопросы, на которые у них не хватало ума ответить, то превозносили – когда завоевывал первые места на конкурсах и олимпиадах. В нем нуждались, его окружали, ему звонили и засыпали смс-ками.

Меня же не замечал никто.

Одно время, правда, со мной пытались подружиться одноклассницы Рина – чтобы стать ближе к нему, войти в дом. Я простодушно верила, что старшие девочки искренне мне симпатизируют, приглашала в гости, делилась фильмами и дисками и лишь удивлялась немного, что все разговоры так или иначе крутились вокруг особы моего брата. Даже поссорилась на этой почве с Тинки-Винки, справедливо возревновавшей к новым подругам.