Ника Созонова – Красная ворона (страница 8)

Однажды мне удалось подкараулить маму. Как я уже говорила, мы редко видели родителей – обычно они возвращались домой (из театра, клуба, презентации), когда нам с братом полагалось лежать в кроватях. Я подловила ее на пороге гардеробной, где мама прихорашивалась перед визитом в гости. Нарядная, вся в скрипучем шелке и искрящихся драгоценностях, она рассеянно коснулась моего лба губами и бегло поинтересовалась успехами во французском. А я опустила глаза (ступни были точно в нужном месте) и прошептала волшебные слова. И тут же на паркете затанцевала рябь, и заветная тень, огромная и ценная, как золотая рыба, оказалась в моем полном распоряжении…

Она получилась красивая. Очень. Светло-русые волосы и рыжие смеющиеся глаза. Моя мама – настоящая, тоже была красивой, но не так: черты лица мелкие и правильные, почти нет мимики – чтобы не образовывались морщинки. У мамы-тени правильного в лице было мало, но вся она была такая милая, что хотелось любоваться и любоваться. Ни косметики, ни украшений, простая льняная рубашка с синей вышивкой в виде васильков и джинсы с заплатками и бахромой – но глаз не отвести…

– Здравствуй!..

Выкрикнув это, она со смехом увлекла меня в мою комнату. А там подхватила подмышки и закружила. Легко, играючи, хотя девятилетняя девочка, пусть и вполне стройненькая, это вам не пушинка. Лишь когда я зацепилась ногой за книжную полку, и она с грохотом рухнула на пол, меня отпустили.

Мельком взглянув на рассыпанные книги, тень мамы бесшабашно махнула рукой.

– Пусть! Им так веселее.

– Книжкам? – уточнила я.

Она кивнула.

– Книжкам-мартышкам! А также девчонкам Иришкам. Спасибо тебе!

– За что?

– За то, что позвала, и мне теперь не придется идти на эту скучнющую вечеринку! – Она поцеловала меня в макушку, и поцелуй, живой и щекочущий, совсем не был похож на дежурный мамин. И еще от нее восхитительно пахло, но не духами или туалетной водой, а медом и сосновыми иголками, и еще пылинками, кружащимися в лучах солнца. – У Изабелки всегда на редкость уныло и чопорно. Все такие важные, надутые – ни одного живого или умного лица! Только и развлечений, что представлять этих лощеных леди и джентльменов внезапно попавшими в густые джунгли, или превратившимися в тех зверей, на которых они похожи.

У меня кружилась голова – но больше от радости, чем от долгого верчения в воздухе.

– А что мы будем делать?

– Мы возьмем папу и пойдем все вместе гулять!

– Папу?.. – Перед глазами встал мой родитель, столь же далекий от меня, как гора Килиманджаро. В данный момент, он, верно, сидит в своем кабинете и читает газету или раскладывает пасьянс на мониторе, ожидая, пока мама наложит последние штрихи перед выходом в свет. – Он не пойдет с нами! – Я твердо покачала головой.

– Глупенькая, мы возьмем не того папу. А такого, как я!

Она подмигнула мне, да так задорно, что я расхохоталась и подмигнула в ответ целых три раза.

– Ну да, какая же я дурочка! Конечно же, мы возьмем не того папу, а твоего!

С семьей и домом, как я уже рассказывала, у меня было далеко не прекрасно. Нет, на посторонний взгляд все отлично: мы с братом одеты-обуты, учимся в лучшей школе плюс репетиторы-гувернантки, игрушки самые новые и дорогие, каникулы то на Канарах, то в Альпах. Но то было глянцевой обложкой на книжке, где преобладали пустые страницы, изредка заполненные дежурными фразами.

В раннем детстве я особенно остро ощущала эту пустоту и собственную ненужность двум людям, подарившим мне жизнь. В три года у меня появилась привычка подбирать вещи родителей, которые они забывали то тут, то там, и прятать в свой шкафчик. Я даже выделила для них полку. Помню, в этой коллекции были мамины помада и шарфик, папины солнечные очки и запонка. Няня знала о моем тайнике, но воспитательных мер не предпринимала: догадывалась, что невинное воровство проистекает из одиночества. Когда становилось совсем грустно, я доставала какую-нибудь вещичку и разговаривала с ней, словно с живой мамой или живым папой.

Потом я подросла и оставила эту глупую привычку, но сосущее чувство одиночества не проходило. Я страстно завидовала Тинки-Винки: после занятий в школьном вестибюле ее ждала мама, толстая и заботливая, в чьи объятия она неслась с радостным воплем. Меня же встречал неразговорчивый шофер на мерсе цвета мокрого асфальта.

Поэтому несложно представить, что я испытывала рядом с женщиной, которая смотрелась как самая смелая и заветная мечта о маме. От счастья у меня вибрировали кончики волос и ресницы. Переполняла, выросшая на дрожжах ликования, столь мощная и бурливая энергия, что, казалось, могу взлететь и макушкой пробить потолок.

Когда мы проходили мимо комнаты брата – вприпрыжку, держась за руки, как задушевные подружки, – дверь открылась, и Рин выскочил в коридор. Думаю, так получилось не случайно – мой заливистый смех разносился по всему дому. Столкнувшись с нашей парочкой нос к носу, брат пару мгновений рассматривал мою гостью, затем перевел взгляд на меня и выразительно повертел пальцем у виска.

– Совсем сбрендила!..

Ответить я не успела – развернувшись, он понесся в противоположную от нас сторону.

– А он редкостная бука! – заметила мама в удалявшуюся спину и скорчила забавную рожицу.

Я в ответ фыркнула, но негромко, чтобы Рин, не дай бог, не услышал.

– Но при этом – совершенно необыкновенный! – Она возвела глаза к потолку. – Фантастика! Просто супер. Уродится же такое!..

– Раз в миллион лет! – радостно согласилась я.

Тень папы (я раздобыла ее в прихожей, когда настоящий папа неторопливо облачался в пальто перед зеркалом) оказалась не менее классной: великан под два метра ростом с золотым кольцом в ухе и громоподобным смехом. Он весь зарос курчавой светло-рыжей бородой и смахивал на пирата. Я даже струхнула в первый момент. Но мандраж быстро улетучился: такой он был веселый и добродушный. Облачением служили широчайшие атласные штаны алого цвета и безрукавка, расшитая серебром.

– Ну что, мои любимые и золотые, – он обхватил нас с мамой огромными лапищами и плотно прижал к себе и друг к другу, – куда вы хотите, чтобы я повел вас?

– В зоопарк! – Я выпалила, не колеблясь ни секунды. – Я там ни разу еще не была! За все мои девять лет.

– Кошмар! – Мама сочувственно присвистнула. – И я знаю, чем это мотивировалось.

– Мне говорили, что там антисанитария и микробы, и я очень хочу на них посмотреть.

– На микробов?! – Она рассмеялась. – Глупыш, они такие маленькие, что их не видно.

Хотя папа разжал свои медвежьи объятия, она по-прежнему прижималась к нему, уткнувшись щекой в безрукавку, а он, с очень довольной физиономией, тихонько дул ей на макушку со светло-русым хохолком.

– Я знаю, я пошутила. Я начитанная девочка.

– Тогда лучше в цирк, – пробасил папа. – Там их тоже предостаточно. А еще, специально для начитанных девочек, там клоуны и воздушные гимнасты. А главное – зверюшки не такие несчастные, как в клетках зоопарка. Они там бегают, прыгают и кувыркаются.

– В цирке звери тоже несчастные, – возразила мама, тряхнув головой. Хохолок мазнул папу по носу, и он чихнул. – Не по своей воле они прыгают и кувыркаются! Смотреть на счастливых зверей надо в Африке. Махнуть в заповедник или национальный парк.

– Ух, ты! – Я повисла на папином локте, заболтав ногами. – Пожалуйста, махни нас в Африку! Ты ведь сможешь!

Папа поднял локоть до уровня своей головы, и я оказалась высоко от пола. Ноги раскачивались, как качели.

– Нет, малышка-Иришка.

– Сможешь, сможешь, сможешь!..

Папа осторожно поставил меня на пол. А мама погладила по голове, словно утешая.

– Они, пожалуй, смогли бы. Вместо того чтобы в третий раз на Кипр или в Париж, свозили бы детей разок в Африку. Но не мы, нет.

Пронесся сквознячок грусти, но я не позволила себе поддаться ему. Нет так нет! И без того замечательного – через край.

В конечном итоге в цирк мы не пошли: я вспомнила, что другие люди не смогут их увидеть, и потому кассирша не продаст билетов. И что же, все представление стоять? Или усядемся втроем на одно место? Мои доводы признали разумными, и мы отправились просто гулять.

Был хмурый ноябрьский день – из тех, когда небо серое и деревья тоже, а грязи под ногами еще далеко до льда и снега. Но мне казалось, что светит солнце и вовсю заливаются птицы.

Мы играли в города и в животных. И в смешную игру 'кто на что похож'. Мама загадала Рина, а мы с папой должны были отгадать, задавая вопросы: на какое животное он похож? На какой напиток? На какого сказочного героя?.. Я отгадала первая, завопив: 'Ри-и-ин! Братик!', когда мама сказала, что из сказочных героев он смахивает на Конька-горбунка.

Потом папа пересказывал в лицах мифы Древней Греции и Скандинавии. Когда он рычал за Циклопа, лаял за Цербера и клацал зубами за волка Фернира, мы с мамой сгибались и катались от хохота. У меня даже разнылся живот и заболели челюсти. А вот прохожие посматривали на нас с ужасом и старались держаться подальше.

Утомившись, мы плюхнулись на лавочку у пруда. Я сидела посередине и кидала куски булки плавающим уткам и селезням. Мама и папа переглядывались над моей головой. Они так смотрели друг на друга! Старались коснуться невзначай то рукава, то щеки. Настоящие папа и мама никогда так не делали. Они разговаривали между собой негромко и вежливо – если рядом были мы, дети, или прислуга, или гости, но порой из их комнат доносились слова на повышенных тонах. Мамин голос становился похожим на визг кофемолки, а папин – на рычание машинки для стрижки газона. Но главное: никогда обращенные друг на друга глаза не светилась…