Ника Ракитина – «Обручальник» против (страница 5)

«Ты ошибался. Вы все ошибались. Или остальные просто врали, а ты и сам заблуждался. Я не нужна ему. Совсем. Та, другая, к которой уходит ночами, — нужна. А я — нет. От меня он хочет избавиться, даже откладывать столь важный шаг не собирается. В пятницу мы взойдем на 'Борт Лунной клятвы», чтобы за ужином устроить показательный разрыв и без того несуществующих отношений. Хорошую идею ты подал: что может быть скандальнее разрыва помолвки там, где их обычно заключают.

Я злюсь, Мигелито. Я так злюсь! На него, на нее, кто бы она ни была, на себя, на саму эту жизнь. Если Андрей думает, что у меня рука не поднимется его ударить, он очень сильно ошибается. Сейчас мне этого больше всего хочется. Даже ладонь чесаться начинает, когда представляю, как влеплю ему пощечину. А раньше считала, что «руки чешутся» — всего лишь фигура речи.

А еще я боюсь. Нет, не того, что все узнают, что мы больше не пара. В конце концов, сколько можно лгать всем вокруг, мы ведь парой никогда и не были. Я боюсь того, что однажды она войдет в его дом. И он ей улыбнется. Так, как никогда не улыбался мне. У него потрясающая улыбка. Ох, Мигелито, какая же у него замечательная улыбка! Как мне жить дальше без нее и без надежды?..'

Письмо, написанное в первый вечер после того, как Андрей объявил о своем решении, так и не было отправлено. Перечитав на следующее утро исписанные аккуратным подчерком восемь листов, Марина пришла в ужас от количества ошибок и твердо решила, что кастанский обязательно подтянет. Вот пойдет к Розе Фернандовне и напросится на факультатив. Все лучше, чем сидеть в конторе, с ужасом ожидая, что сейчас зайдет какая-то неизвестная тетка, и Андрей представит ее как свою невесту. И, наверное, прав Мигелито, пора отказываться от работы и всерьез браться за подготовку к экзаменам.

Все эти разумные мысли укладывались в голове аккуратными стопочками планов, а сердце рвалось на части. Письмо княжичу, хоть и написанное теперь на бельском, не стало менее эмоциональным. И единственным не осталось. Все три дня до злополучной пятницы Клюева отправляла послания княжичу одно другого отчаянней. Больше никому она так и не смогла рассказать о планируемом разрыве.

Дома она сообщила, что в пятницу у них с Андреем намечаются кое-какие дела, связанные с расследованием, так что вернется Марина поздно. И, конечно же, Звягинцев ее проводит, не бросит одну. В общем, никто не удивился, когда, бегом примчавшись с занятий, Марина нарядилась в едва ли не в лучшее свое платье, даже волосы уложила, а не бросила за спину привычной косой.

Матушка окинула ее одобрительным взглядом, Ванька присвистнул. Папы, слава богу, дома не было. Уж он-то понял бы, что не так все замечательно, как пытается представить дочь. Вечернему платью, аккуратно упакованному в большой мешок из плотной саржи, чтобы не помялось, тоже нашлось объяснение: дел много, а вечером, как уже было заявлено, в некоем фешенебельном месте побывать надобно. Уж найдет, где переодеться, все равно времени домой заехать не будет.

Из письма Мигелито она знала, что на «Обручальнике» принято появляться на ужине — самой торжественной части, где оглашались помолвки, игрались свадьбы или вот юбилеи их отмечались, — в вечерних туалетах. Марина не собиралась выглядеть хуже других. Особенно в столь ответственный и желанный момент, как пощечина Андрею.

К двум часам дня, когда Звягинцев, как и обещал, подъехал за ней на самоходке, Клюева была настроена если не сразить наповал любимого начальника, то хоть заставить его на мгновение задуматься, какое сокровище теряет в ее лице. Ну ладно, сокровищем девушка себя не считала, но ведь хороша же была сейчас! И сама в этом нисколечки не сомневалась. Вот!

Подняться за ней Андрей не успел — Марина предпочла не сталкивать его с любопытной матушкой и выскочила за дверь, едва самоходка показалась на углу дома. Из подъезда она выпорхнула крылатой феечкой. Даже объемный баул с платьем не помешал.

— Добрый день, Андрей Ильич, — пропела она, едва кивнув, и улыбнулась.

Назло. Раз она ему не нужна, то с какой стати должна подстраивать свое настроение под его? Вон, погода прекрасная, солнышко светит, весна. Вполне достаточно, чтобы улыбаться. И вовсе не этому буке. А просто так. Потому что хочется.

Звягинцев, выйдя из машины, окинул Марину непроницаемым взглядом, склонил голову в приветствии и галантно открыл переднюю дверь самоходки. Баул забрал и пристроил на заднем сидении. Все так же молча вернулся к своему месту и сел за руль.

Марина начала тихо закипать. С такой физиономией впору на похороны идти, а не якобы на празднование помолвки. Очень хотелось Андрея уколоть как-то остроумно, но ничего в голову не лезло. Уже и улыбка приклеенной казаться начала, а он все молчал угрюмо. И почему ей не дано, как другим девушкам, чирикать ни о чем, хоть бы и о погоде? Но от одной мысли, как посмотрит Звягинцев, скажи она сейчас что-то банальное о прекрасном весеннем дне, Клюеву затошнило.

Так и не придумав, как вести себя и что говорить, Марина с трудом расслабила лицо и уставилась прямо перед собой. Дорогу Звягинцев кружную выбрал. Почему — она не знала. Может, развезло после дождей на прошлой неделе грязь да лужи необъятные. А машина у него чистенькая, мытая. Праздничная почти. Хорош праздник!

Но тут Клюева услышала смешок. Боясь поверить, она покосилась на спутника. Андрей улыбался. Криво, саркастично, но улыбался. Захотелось головой помотать или глаза протереть. Вот сейчас бы вставить что-то такое, патетично-гордое, как в матушкиных любимых романах. Ну, вроде: «Я кажусь вам такой смешной?» Только пока фразу покрасивее обдумывала, сыщик сам заговорил.

— Знаете, Марина Викторовна, у вас потрясающая способность заставить меня чувствовать себя идиотом, — произнес он все так же насмешливо, но в то же время и с горечью.

— У меня⁈ — кажется, теперь она узнала, что «челюсть отвисла» тоже не просто фигура речи.

— Нет, я и сам вполне способен довести себя до такого состояния, но у вас это получается просто мастерски.

Вот тут Марину накрыло. Неловкость и раздражение превратились в волну почти неконтролируемой ярости. Он еще смеет высказывать ей претензии⁈ Она заставляет его чувствовать себя идиотом⁈ Она⁈ И это говорит мужчина, который стал для нее идеалом⁈ На которого она молиться готова⁈ Где-то в глубине сознания вдруг подняла голову и расправила плечи оскорбленная женщина, о существовании которой умненькая гимназистка, хорошая девочка Марина Клюева прежде и не подозревала.

— Знаете, Андрей Ильич, — почти в точности повторила она его тон, — может, вам это покажется удивительным, но в этом мире есть множество малых радостей, которым стоит улыбаться. Как вот этот погожий весенний денек, например. Попробуйте, вдруг у вас получится. Может, поймете, что окружающие вас люди меньше всего думают о том, как выставить вас идиотом.

Сыщик несколько секунд смотрел на девушку недоуменно, а потом вдруг хохотнул, как-то вроде бы даже зло. Над чем? Над кем он сейчас засмеялся — вот так? Марина задохнулась от ужаса, представив, что это она кажется ему настолько смешной и жалкой, и почувствовала, что еще чуть-чуть, и не сможет сдержать слез обиды. Но Андрей тряхнул головой и посмотрел на нее с улыбкой. Той самой, ослепительной. А еще теплой и такой родной, что век бы смотрела и ничего другого видеть не захотелось бы.

— Вы правы, Марина, — сказал Звягинцев все еще улыбаясь. — Вы чертовски правы. День и впрямь чудесный, нам предстоит приятная речная прогулка, в финале которой мы с вами разыграем давно задуманный и ничего не значащий спектакль, — он помолчал, а Клюева силилась найти хоть какие-то слова, но они снова разбежались и в умные мысли не складывались. Андрей вздохнул.

— Я устал, Марина. Сами знаете: работа… — он словно оборвал себя на полуслове. — Впрочем, какая разница. Давайте постараемся и впрямь получить удовольствие от сегодняшнего дня.

Еще не веря в происходящее, Клюева робко улыбнулась, и… Андрей улыбнулся ей в ответ! Вот как так-то⁈

— А посему… не будем мы говорить о делах и прочих не важных сейчас вещах. Расскажите-ка лучше, скрытница вы эдакая, как давно у вас занятия по магии начались, и чему научиться успели.

Рассказывать было легко. Надежда Спиридоновна, волшебница, что преподавала в гимназии, Клюеву хвалила.

— Говорит, у меня лучше всех получается! — гордо заявила Марина. Может, и вышло чуть хвастливо, зато честно.

— А что ж вы мне ничего не сказали? — приподнял бровь Андрей. — Кабы случайно вас с тем письмом не застал, так и не узнал бы.

— Да вы не спрашивали, — растерялась девушка.

— М-да… — погрустнел Звягинцев. — Что-то я совсем… заработался. И про день рождения ваш не вспомнил даже. Некрасиво вышло. Виноват я перед вами.

Марина растерялась окончательно. С чего ему помнить про ее день рождения? Нет, в документах-то число прописано — и в первом их договоре на оказание услуг по поиску Ланской Елизаветы Львовны, и в трудовом. Да только документы те в папках лежат, что их лишний раз Андрею вытаскивать? Он же к ней уже сколько времени как к пустому месту относился. А теперь вдруг виноватиться начал. Странно все это.

Но слишком уж радовала сейчас его улыбка, да и внимание тоже, чтобы на таких вещах заостряться. Потому Клюева сделала вид, что ее забывчивость Андрея не обидела, да и перевела разговор на другое. Принялась расспрашивать, что Звягинцев знает об «Обручальнике». А то ж столько легенд об этом пароходике в Ухарске ходит, а похвастаться, что побывали на нем, очень немногие могут.