Ника Ракитина – «Обручальник» против (страница 4)

— А мне интересно, — он скинул тряпку на пол и ногой протер лужу от кофе. — Правда же интересно, Марина Викторовна, — она взглянула моргая, на длинных темных ресницах блестели капельки слез. — Что же вы такого прознали своей магией?

Марина молчала понурившись. Андрей сходил на кухню и принес себе кофию, а ей чаю. Правильно сделал: успокоилась немного, заговорила.

— Сегодня ничего, — опустила она лицо к столу. На ручке в ее пальцах наливалась чернильная капля, чтобы шлепнуться кляксой на чистый лист. — Не успела просто. Только и поняла, что настроение у Мигелито было поехидничать над кем-то. А вот давеча, когда прошлое письмо получила, увидела, что он его на набережной писал, а мимо корабль проплывал. Хотя, может, корабль мне из-за содержания привиделся. Знаете, у нас по Дуньке ходит «Борт Лунной клятвы»?

Еще бы Звягинцев не знал. Он же местный. Он же сам в детстве бегал с пацанвой за вальяжно идущим вдоль поросшего вербами берега пароходиком, вопя от души: «Тили-тили тесто, жених и невеста! Плывут по Дуньке, пускают слюньки…»

Господи, кажется, сто лет прошло, или это вовсе был не он.

— «Борт Лунной клятвы», придумают тоже! Его давным-давно, сколько себя помню, «Обручальником» зовут, — хмыкнул в ответ на вопросительный взгляд Клюевой Андрей, и она кивнула.

— Ему… Мигелито девять лет было всего, его на борт взяли родители, отмечавшие десятилетие свадьбы. Флажки, фонарики, огни на воде. А потом они в туман вошли, и стало стра-ашно…

Андрей аж передернулся весь. Вот совсем детские страхи юного Володенского его не интересовали. Но как же таким приемом легко вызвать к себе симпатию и сочувствие! А ведь обмолвилась как-то Марина, что Мишаня подобные приемы знает и даже кое-чему ее учил. Вот же!..

— И с чего же он с вами этим делился? — спросил едко. — Тоже собирается там с вами десятилетие свадьбы отметить?

Звягинцев честно не хотел, он обычно был спокоен и рассудителен, но тут раздражение вырвалось само. А слово не воробей, обратно в рот не затолкаешь.

Марина вскочила, ручка отлетела, пятна чернил цепочкой пробежали по столу — раздолье для сыщика понимать, что тут произошло. То ли скандал, то ли…

— Стыдно вам должно быть, Андрей Ильич!

— А вам не стыдно… — усмехнулся он зло. — То есть, Марина Викторовна, я вас не неволю. Но прежде, чем нового жениха подыскивать, следует со старым помолвку разорвать.

Щеки ее запылали пятнами, а с остального лица краска сбежала, сделав симпатичную девушку похожей на утопленницу, воздух вышел из груди.

— Вы же-же… лаете разорвать? — спросила Клюева заикаясь.

Сразу сообразила. Давно об этом думала, видать.

— Же-желаю! — он не передразнивал, тоже заикался от холодного бешенства.

— Он-на же ненастоящая была.

— А для всего города — настоящая! Так для всего города и точку поставим на этом вот «Обручальнике»!

— Но это же-же… — Марина скомкала юбку. — … жутко дорого.

— А вы мои деньги не считайте, Марина Викторовна! Я преуспевающий частный сыщик, могу себе позволить! Когда там он ходит, «Лунная клятва» эта? В пятницу вроде ближайший рейс. Значит чтобы в пятницу ровно в три пополудни были на пристани в лучшем своем платье! Хотя нет, я за вами сам заеду. К двум. Исполнять!

И словно в бальном танце, взял Марину за руку и вывел из конторы. Запер двери, ключ сунул под крыльцо. Самоходку заводить не стал, что там спуститься до той речки, если напрямую. До пароходных контор и билетных касс придется, конечно, пройтись по набережной, но и то дело нехитрое. Весна, прогулка даже в удовольствие быть может. Развернулся и зашагал, вниз по Каменистой, даже не оглянувшись, не желая видеть, как уходит Клюева.

Набережная Ухарска была хороша. Роскошные доходные дома вдоль нее в четыре этажа с крутыми крышами. Чисто вымытая, блестящая от солнца мостовая. Кусты и деревья, среди которых даже пальмы в кадках, что выставляли на лето, цветы… Запах сирени и близких садов кружил голову. А замотавшийся Андрей вот только это заметил. Вдоль реки были расставлены зонтики маленьких рестораций, покачивалось на легких волнах водяное кафе. Он совсем было собрался взойти по изящным сходням с кружевными перильцами и хоть перекусить на воздухе, а то уже и запамятовал, когда ел нормально, а не на бегу. Но оттуда навстречу ему в пышном платье с оборками и легких летних туфлях выплыла под кружевным палевым зонтиком Любава Котлубицкая.

Собственно, первым делом он туфли эти с атласными розовыми бантиками и колыхание широких юбок и заметил, и на ум пришло банальное сравнение о яхте под полными парусами. А ветер паруса эти дернул всерьез, сходни дрогнули, Любава качнулась. Вежливость в Андрее сработала раньше, чем желание удалиться незамеченным. И знойная дева ладонью в перчатке вцепилась в протянутую руку.

— Ах, Андрей Ильич, какая чудесная встреча, — томно проворковала Котлубицкая, прикрываясь веером, что висел на петельке у нее над перчаткой. На такой же петельке, только на другой руке, державшей зонтик, болтался круглый ридикюль. И все это великолепие качнулось на Звягинцева, оттесняя его со сходней.

Весьма фривольное по теплому времени декольте, заманительно сбрызнутое до тошноты приторными духами, оказалось у сыщика перед носом, отчего он невольно чихнул. Очарование набережной и весенней природой ушло, и Андрей опять начал злиться. Но Любава этого то ли не заметила в силу отсутствия тонкости душевной, то ли значения не придала и начала щебетать.

О той же природе, погоде, и что в городе выйти решительно некуда. И сопроводить ее некому. Вот буквально приходится вырываться от матери и сестры, чтобы романтично прогуляться в одиночестве. И съесть пирожных в кафе.

— Сладкое вредит, — не удержался от колкости Андрей, озирая ее пышные формы.

— Ну, не мне, — на заметила сарказма Котлубицкая. — Иным матронам в преклонные годы да, а нам положено радоваться жизни. А я так юна. И мне нужен надежный кавалер. А вы такой бледный, вы что же, из конторы не выходите? Вам нужна достойная спутница…

И полилось.

Речи Котлубицкой были пенны и широки, как воды весенней Дуньки, но мелки так, что их перешел бы пешком воробей. Андрей, стараясь не пригибаться под весом Любавы, решительно повисшей на его руке, придавал пустому славословию значения не более, чем шуму воды в канализационных трубах. Ладно, чтобы не грубо, шелесту листвы, через которую пробирается кот. Показалось даже, что рядом мелькнула серая шубка Герострата. Жаль, всего лишь показалась.

— Котик? — услышала, что он случайно произнес вслух, Любава. — Где котик? Я люблю котиков. Тогда, на балу, зимой, я так распереживалась из-за несчастных котиков — три дня есть не могла.

Андрей едва сдержался, чтобы не хмыкнуть: если бы Любава не ела три дня, пожалуй, это пошло бы ей только на пользу.

— А вы любите котиков, Андрей Ильич? А девушек… каких девушек вы любите?

Почва становилась зыбкой, но тут как раз показался вход в билетные кассы, и Андрей вежливо с Любавой распрощался, с трудом оторвав ее цепкие пальчики от локтя, и нырнул в темноту конторы с легким запахом пыли и лежалых бумаг.

Кассир в окошке вежливо поднял к нему голову и узнав даже поздоровался. Андрей осведомился, точно ли ближайший рейс «Борта Лунной клятвы» состоится в эту пятницу, но, замороченный Любавой, не поинтересовался больше ничем, кроме цены. Цена впечатлила. Еще год назад Звягинцев бежал бы от нее в ужасе, но сейчас спокойно попросил две самых дорогих каюты. Зачем каюты, если весь рейс длится не больше шести часов, он так и не понял, но билетер настаивал… Ну, может, барышням переодеться нужно, в каютах удобно, по крайней мере. А кассир все не отставал, с доброй улыбкой интересуясь, не помолвку ли Андрей со своей прелестной барышней собрался утвердить.

В первый момент Звягинцев подумал, что прелестной барышней старик назвал Любаву, и едва не зарычал от ярости. Лишь узость окошка помешала схватить беднягу за грудки. Андрей вспомнил, что ярился вот так, расставаясь с Альбиной Божедомко, первой женой, и когда поймал это чувство за хвост, злиться перестал. Зато вспомнил, с какой именно барышней и по какой причине на «Обручальник» собрался. И снова начал звереть. Оттого ответ, что именно с невестой отправляется, грозным рыком таки прозвучал.

Расплатившись, он получил квитки с виньетками, сильно похожие на свадебные приглашения. Ну, хоть не узкие и голубые, как тот конверт от княжича. К квиткам прилагались заверения в почтении, благодарности и даже почему-то пожелания счастья и крепкой семьи от кассира. Старичок едва не прослезился, и Андрей заподозрил, что сплетня скоро из помолвленного превратит его в женатого.

Он буквально выскочил на воздух, которого отчего-то стало не хватать.

Глава 3

Марина не плакала, хотя и сама не понимала, почему. Не было слез. Было всепоглощающее, могильное какое-то отчаянье, была злость на вселенские обман и несправедливость, на старших, доказывавших ей, что ничего страшного не происходит. Даже на Мигелито. Хотя на него Клюева злилась меньше всего. Сложно злиться на того, кому изливаешь душу.

Душа отчего-то рыдала на кастанском. Может, потому что сейчас сопереживание и поддержка друга были необходимы, и подсознательный страх оказаться непонятой требовал достучаться на самом доступном ему языке. А может, короткие, но звучные фразы чужой речи просто лучше отражали мечущиеся рваные мысли.