Ника Ракитина – Мое королевство. Бастион (страница 17)
На фото — вкупе с Аришей и отдельно — ясно просматривался молодой человек в белой форме с золотыми шевронами. Статный, белокурый, аккуратный, но простоватый, без шика. Два фото были раскрашены, чтобы дать представление о цвете волос и глаз: соответственно соломенные и серые при густом загаре. Росту парень был Далева, но плечи шире и ладони крупнее, ногти коротко стрижены.
— Милый, — заметил комиссар, — у девицы губа не дура, а?
— Верес Владимир Вениаминович, 17 полных лет, курсант военно-медицинской академии, что на Кулишках, отличник, в порочащих связях не замечен, — Инна убрала фотографии, переложив папиросной бумагой. — Рос без отца. Имеет сестру-близнеца Паулину и мать Ревекку Александровну, адрес проживания Троепрудный переулок 7. Мать служит в швейных мастерских Ракеле и подавала прошение на высочайшее имя, чтобы сына приняли в академию и выделили пенсион. Прошение было удовлетворено.
— А он связался с заговорщицей, — заметил Даль полушутливо.
— Не думаю, Даль Олегович. Беседы наблюдатели не слышали, держались в стороне, чтобы мону Адашеву не спугнуть. Но, вернее всего, она безошибочно избрала Вереса жертвой за мягкость и уступчивость характера. Академия близко, курсантов отпускают в поселок в увольнение, это лучше соблазнов столицы. А моне Воронцовой-Адашевой требовались деньги. Далее они вместе проходят в здание, и оный Владимир телеграмму отправляет и из своего кармана оплачивает. Телеграмма из отделения была изъята, с приемщика взята подписка о неразглашении. «Эрлирангорд, главпочтамт, до востребования. Я не поддамся тебе, Крысолов».
— Хоть в этом Ариша не соврала. И кто же получатель?
— Вы не поверите, Даль Олегович! Одинокий Бог.
— Чаю долить, Даль Олегович? — голос Инны заставил Крапивина очнуться.
Нет, комиссар по долгу службы знал, что главный антагонист Круга жив и даже не в заключении. Просто перестал быть богом. И влачит жалкую жизнь в браке с моной Сабиной, вдовой лучшего своего друга и бывшей своей же любовницей… (Тут комиссар скривился особенно)… Но ожидать, что этот убийца Создателей как-то связан с Халецким, Даль просто не мог. Не просят вот так накоротке помощи у собственного убийцы. То ли с фантазией у Сана вовсе плохо. То ли, наоборот, тончайший расчет. А что и план придумывал, и зов Ариши о помощи планировал Александр Халецкий лично, Даль не сомневался. Не в силах юные дарования такое измыслить. Ни-ког-да.
— Дайте-ка мне телеграмму, Инна. Я сам доставлю ее адресату.
Найти Рене было не трудно. С него уже сняли надзор за примерное поведение, но раз в месяц Одинокий бог еще должен был отмечаться в слободском комиссариате и просить позволения на любые поездки, превышающие сроком три дня.
Работой себя экс-правитель Митральезы не изнурял. В картишки поигрывал, в газетенки пописывал. Правда, за гонорары не сумел прокормить бы и кошку. И как это мона Сабина терпела? Хотя ведь терпела, раз до сих пор не выгнала.
Проживал Краон в доме супруги, метко прозванном «графскими развалинами», потому что доставшийся от первого, покойного, мужа особняк — двухэтажный, деревянный, оштукатуренный — мона Сабина побила на конурки и сдавала жильцам. Хоромина как-то ненавязчиво обросла сараюшками, дровяниками, курятниками, огородами, и удобства, соответственно, были на улице. Пожалуй, Клод от такого подхода к имуществу в гробу переворачивался, но ничем не мог на обстоятельства повлиять, разве что шляться призраком по чердаку и выть в печные трубы.
Впрочем, сейчас Далю было не до мистики (местечкового фольклора).
В октябре темнеет рано, и пока комиссар выставлял оцепление, наступила глухая ночь. В слободах ложились засветло, экономили на керосине, и находясь здесь, даже вообразить невозможно было витрины, рестораны, круглые электрические фонари и богатые выезды; заполняющую главные улицы разодетую толпу, шум и гулянье до утра — хотя огни большого города золотом сияли за деревьями.
Над Белявской висели обложные тучи. Изредка накрапывал дождик. Собаки позабирались в будки, не оглашая окрестности звяканьем цепей и лаем. Даль осторожно ступал по разрытому, жирному от грязи огороду, стараясь не запнуться и не поскользнуться и злясь, что пропадают сапоги.
До крылечка он добирался вечность и подумывал, что стуком поставит на уши темный дом, но судьбы была к комиссару благосклонна. Свет мелькнул в низком окошке, мазнул увядающие бархатцы и штакетник палисадника, и на крыльцо, бухтя и поеживаясь, вывалился сам Краон с чем-то темным на локте правой руки и фонарем в левой. За фонарным стеклом дрожал и подергивался в масле фитилек.
Рене был без головного убора и бос, белели в темноте подштанники, темнел растянутый свитер.
Одинокий бог закурил, избавившись от груза и фонаря, вздрагивая, перебирая босыми ногами. Закашлялся, щелчком отбросил бычок в бурьян.
Жизнь потрепала главного злодея Митральезы: из жилистого он сделался тощим, спина сутулилась, плешь просвечивала на кудрявом темени, когда Рене наклонился. Одинокий бог напомнил Далю старого больного пуделя. Жалко засопел и, вздыхая, побрел к углу дома.
Комиссар собирался взять Краона тепленьким, с расстегнутой ширинкой, но вздрогнул от эха грохота — Рене Ильич выбивал об угол дома половики.
Закончил, матерно бурча под нос, сгрузил половики на хлипкое ограждение крылечка и, уцепив за ушко фонарь, устремился по извилистой тропинке к нужнику на задах участка. Ну естественно, отметил себе Крапивин, интеллигенты углы домой не орошают, а заседают на толчке с фонарем, просвещаясь вчерашней прессой, сегодня годной разве что на подтирку и самокрутки. Самое время задать вопросы в лоб. Когда торопишься по нужде, некогда увиливать.
Крапивин перегородил Рене дорогу.
— А чтоб вас, комиссар! — фонарь качнулся, разметывая причудливые тени. — Невтерпеж?
— Вам телеграмма.
Подняв фонарь повыше, Рене разбирал завитушки девичьего почерка. Скомкал листок, зашвырнул в кусты. Даль, нагнувшись, вытянул бланк из берсеня, расправил и спрятал.
— Аккуратнее с уликами, Рене Ильич… — протянул он с укоризной.
— Приспичило вам! И разве это телеграмма?
— Оригинал. На официальном бланке, как видите.
— У меня глаза болят… Не разбираю.
— Так какую помощь вы должны оказать моне Воронцовой-Адашевой?
— Минуту, комиссар! — Рене стремительно обогнул Даля и влетел в нужник. Хлопнула дверца с сердечком.
Крапивин поморщился: ну и смердит! Тут особо не почитаешь.
Вернулся Краон действительно быстро, отрывать доску и тикать через заднюю стенку не стал.
— В дом я вас не зову, но на крыльцо присядем, — Рене оправил свитер и волосенки. — Как вы понимаете, я всего лишь посредник.
— Не понимаю. Не понимаю, как вы вовсе связались с заговорщиком, — поддал Даль укоризны голосу.
— А против покойного Халецкого уже выдвинуты обвинения? И это не подстава? Мало ли кто мог подделать руку покойницы… Я ваших спецов знаю.
— Обижаете, Рене Ильич, — Даль обмахнул скамеечку платком и аккуратно присел, подтянув брюки на коленях. — Кому, как не вам, понимать, насколько беспокойно ведут себя митральезские покойники.
— Уговорили. Перед отбытием в Эйле мессир Халецкий связывался со мной и просил об услуге. Мы расписали пулю, я проиграл. А карточный долг — долг чести.
— Я понял, — оборвал его Даль ехидно. — Что вы дальше должны были делать?
— А ничего, — поковырял Одинокий бог тапкой щелястый пол.
— Как, совсем ничего? Не посылать вторую телеграмму? Не нести эту кому-либо? Не спешить на помощь одинокой жертве государственного произвола?
Рене расхохотался.
— Нет, Даль Олегович, — вытирая слезы с глаз, сказал он. — Я просто должен спрятать телеграмму в корзине жены. Той, с которой она ходит на рынок.
— И все?
— И все.
— То есть, мона Сабрина тоже замешана?
— Нет. У нее просто есть привычка отставлять корзину в сторону, пока торгуется. Чтобы торговки от ее темперамента не страдали. О чем господин Халецкий прекрасно осведомлен.
— Допустим, — выговорил комиссар, в уме прокручивая возможности. — Мы оформим телеграмму надлежащим образом. Вы получите ее, подложите в корзину и отправите жену на рынок. Скажем, за капустой. Остальное сделаем мы.
— Я хотел бы получить некоторую сумму… На расходы. Извозчик до главпочтамта недешев, да и супруге надо денег дать, не с голыми же руками ей на базар идти.
Даль насмешливо дернул углом рта:
— Ну и нахал вы, Рене Ильич.
Тот пожал костлявыми плечами:
— Приходится.
Крапивин раскрыл портмоне и выдал Краону несколько крупных купюр.
— Действуйте. И последний вопрос. Мессир Халецкий знал, что вы под наблюдением, и все равно решился привлечь?
Одинокий бог сцепил пальцы на колене:
— Обойти наружку не так уж сложно. Я часто бываю на почтамте по роду занятий и не привлеку внимания. Если у меня отнимут телеграмму и прочтут, что им станет известно? Ни-че-го. Кому я должен передать телеграмму? Ни-ко-му. Я не знаю адресата. И, возможно, мессир Халецкий именно этого добивался: чтобы вы выпотрошили меня и отправились по ложному следу, а вашей государыне грозит нечто иное.
Краон, конечно, сволочь, но в логике ему не откажешь. И Даль всю дорогу до гостиницы думал над его словами, вертел их так и этак, что душевного спокойствия не прибавляло. А еще подумал, что Одинокого бога снова надо поставить под негласный надзор, на этот раз действительно негласный, чтобы Рене и его богоданная супруга и знать не знали, что за ними следят.