Ника Ракитина – Мое королевство. Бастион (страница 16)

Он возвращался дважды, первый раз с пузатой чаеваркой, в дырочках под дном которой тлели угольки. Второй раз с парой надколотых бисквитных чашек и темной бутылкой, в которой настоянный в дубовых бочках ровенский ром превращался в совсем другой напиток: мягкий, золотистый, благородный. Хозяин разлил его на донышки и сдвинул чашки:

— Ваше здоровье.

Даль выпил: не оставляя отпечатка пальца, не покрутив в бокале, не насладившись запахом — бокала-то и не было. Хозяин пододвинул блюдце с сыром:

— У вас, должно быть, много вопросов.

— Чья это могила? — ляпнул Даль.

— Моны Халецкой, провинциальной учительницы и Создателя, — не затруднился тот с ответом.

— Государыня жива!

— При Вторжении миры притираются друг к другу, осаживаются не точно, и тогда похороненные живут, а кто-то цитирует книги, которые еще не написаны.

— Алиса вас узнала. Кто вы?

— Вы бы тоже узнали, Даль Олегович, если бы так не перенервничали. Феликс Сорен, Хранитель. И да, я не знаю, почему воскрес. Могу только догадываться.

Собеседник хлебнул горького чаю с запахом бергамота. Сцепил длинные пальцы на колене.

— Я очнулся в середине марта на склоне, вон там, — он дернул подбородком в сторону глухой стены. — С проломленной головой. Михаил Антонович меня спас, он вечно возится со всякими бродягами, лечит бесплатно. Помог выправить документы. А потом у меня обнаружился вот этот дом, круглая сумма в банке и талант механика. А после того, как удалось завести часы на ратуше, которые не ходили триста лет, — снискал еще и всеобщее уважение.

Феликс долил драгоценного коньяка в чашку, выпил, жмурясь от удовольствия.

— Меня звали главным механиком на часовой завод, но я предпочел остаться вольным художником. Впрочем, заказами не обделен и, как видите, не бедствую.

— И еще ухаживаете за пустой могилой, когда могли бы помочь живой Алисе, — отозвался Даль едко.

— Вы видели, к чему привело воскрешение призрака, — с легкой насмешкой в серых глазах отозвался Сорен. — Можете быть уверены, грози Алисе опасность, я пришел бы на помощь. За что мне не раз пенял прелат Кораблей Майронис. «Он мог бы греметь во славу Твою, а славил одну ее»… Я следил за государыней по слухам и по газетам.

— Этого мало.

— Я должен был разобраться, прежде чем кинуться в омут подковерной возни, интриг и политики и там бесславно погибнуть, — Феликс дернул плечом. — Я себя почти не помнил.

— Теперь вспомнили?

— В первый раз я заново осознал себя Хранителем, глядя на пожар в Бастионе. Крепость хорошо видна отсюда, с обрыва…

«…проснулся оттого, что мелко тряслись шибы в окнах и вздрагивал весь дом. Так бывало в шторм, или когда по улице катилась груженая камнем телега, или в грозу. Гроза была. Феликс накинул дождевик и выскочил в мокрый сад. В соседских садах за редким штакетником слышались испуганные крики и метались огни. Сорен вышел на обрыв над морем мимо мокрых, сгибающихся деревьев. Там не было ограды, и он едва не навернулся в черноту, где ворочалось и гремело о скалы море. Ни огонька не было там, внизу, ни на рыбачьих лодках, ни вдоль набережной. Только вспышки молний время от времени освещали маслянистую воду, ослепляли глаза. И все молнии целились в клык одинокой башни, поднятой над Бастионом, очерчивая ее зубцы. Били беззвучно, словно гром не поспевал вслед сквозь обложные тучи. А потом из башни вверх рванулось пламя. Оно металось и ревело, слышное даже сквозь шторм. И где-то на краю слуха призрачно звенел пожарный колокол на каланче. Феликс вслушивался, стоя на коленях, обхватив руками гудящую голову, и думал, что если сумеет отвести взгляд, эта мука прекратится. Словно лопались обручи, и лоскутья памяти впитывали поток. А когда все закончилось, и он со стоном разогнулся…»

— Вот эта ложечка, я сжимал ее в ладони, чудом не поранясь и не сломав черенок.

Комиссар обвел ногтем тощую фигурку в шапочке с пером:

— Сан написал сказку.

— Пафосно-скучную, как обычно? — неловко пошутил Хранитель.

— Жестокую. Где Крысолов врывается в провинциальный городок и ставит его с ног на голову, чтобы наказать за прежние обиды и прегрешения.

— А одинокий мститель ему противостоит, — заметил Феликс прозорливо.

— Не такой уж одинокий, но… да.

— Почему-то я так и думал, что Сану нужен враг, — Сорен вздохнул. — Серьезный враг, что подчеркнет бесспорные его достоинства и отразит недостатки в выгодном свете. Одинокий бог повержен. Борьба с системой хороша, когда та отвечает взаимностью. И в барышнях не вызывает умилительных рыданий. Что до Алисы — то Сан то ревновал ее к каждому дереву, то считал несчастной жертвой использующего ее Круга, а из жертвы какой враг? Что ж, если мессир Халецкий так желает, я буду ему самым искренним и беспощадным врагом.

Повинуясь порыву, Крапивин положил на стол футляр с «искоростеньской иглой»:

— Государыня убедила себя, что ее убьют в годовщину коронации. Она не может спать и попросила меня раздобыть вот это.

Феликс достал артефакт, брызнувший в глаза жидким золотом отраженного света. Провел ногтем вдоль клинка, отмечая риски.

— Вы с ума сошли! Кто вам ее дал?

— Мона Камаль.

— Как мило… — выплюнул Сорен. — Почему вы не обратились к прелату Майронису? Увезли Алису не в Паэгли, а сюда, к больному прошлому? Богомолье — еще и жирный плюс к ее репутации в глазах верующих.

Крапивин фыркнул.

Сорен наклонился к Далю:

— Рассказывайте, комиссар. Рассказывайте подробно. Не упуская деталей.

— Новый город как новая любовь. Так подумал Даль, прыгая с последней ступеньки вагона. Он бывал в Эйле, прежде, но нехорошо и недолго, уезжал под покровом ночи, и потому лишь сейчас мог оценить, каким сокровищем обладает…

Хранитель слушал внимательно, не прерывая, не выражая своего отношения к услышанному, только как складка залегла между бровями с самого начала истории, так там и оставалась.

Он дослушал, помолчал и сгреб футляр с «иглой».

— Эта гадость останется у меня. Когда вы планировали уехать, Даль Олегович? Я добуду билет в соседнее купе. Вы пристроите меня во дворец. Чтобы я был рядом с Алисой, но не на виду. Истопником, полотером, часовщиком. Там много часов и все их надо заводить, перебирать, смазывать. Если телохранителем — вызовет внимание, а так я смогу остаться невидимкой. И быть с ней рядом во время праздничной церемонии.

— Хорошо, — ответил комиссар, испытывая разом досаду и внезапное облегчение.

Глава 7

Посреди абсолютно пустой, пронизанной солнцем комнаты стояло два табурета. Правый огружала печатная машинка, со второго Инна, согнувшись, одним пальцем тюкала по клавишам.

При виде Крапивина она вскочила, сунула ему жесткую ладонь.

— День добрый, Даль Олегович! У нас все в порядке. Мона Адашева ушла за опенками. За ней наблюдают.

— Вольно, — пожав протянутую руку, улыбнулся Даль. — Я вот по какому вопросу. Последние отчеты не смог прочитать.

Инна покраснела.

— Простите, Даль Олегович. Я когда Гришу за машинкой посылала, схватил первое, на что глаз лег. Две клавиши западают, лента старая, а еще копирку забыл.

Комиссар усмехнулся. Похоже, проблемы с чернильными приборами в присутствиях, навроде рвущих бумагу ржавых перьев и мух в чернильницах, распространяются и на новомодные канцелярские изобретения.

— Я же сама отлучиться не рискую, за этой белоглазой стервой глаз да глаз… Но если хотите, я вам каждое ее передвижение за время вашего отсутствия по минутам перескажу. А отчеты мы перепечатаем!

— Что вы, Инна, — комиссар потрепал ее по щеке, — не стоит поминутно, только самое важное.

Щеки тетки стали кирпичными, взгляд уткнулся в пол, а грудь, наоборот, вздыбила рубашку. Крапивин подумал, какое же магическое влияние оказывает он на большинство женщин, он, вымышленный двойник. Неужто Сану так не хватало женского внимания?

— Я чай накрою на террасе, — пробормотала Инна.

Комиссар кивнул.

Он устроился на скамье, прислонившись к простенку затылком и спиной. Под террасой шелестели белые и лиловые «дубки», ветер шуршал сухой листвой, возя ее по дорожке и палисаднику, раскачивал ветви кленов напротив дома, и тень то падала Далю на лицо, то сменялась солнечными высверками. Небо было ясное, глубоко синее, без капли летней линялости. Листья на кленах золотые и алые, кроны все еще густые, только по самым верхушкам торчали голые ветки.

Инна разложила на круглом, до белизны выскобленном столе салфетки, расставила приборы. Раскочегарила угольки под чаеваркой и водрузила в корону заварочный чайник. Придвинула к Далю вазочки с медом и вареньем, мясистые томаты и тонко, до прозрачности, нарезанные огурцы. Все было так мило и по-домашнему: круглый стол с пятнами солнца; чай с ароматом липы, душицы и таволги, половинка бублика, тонко намазанная маслом.

Солнце заглядывало в золотой бок чаеварки. И веник из полыни источал томительный аромат лета.

— У нас появился новый фигурант.

Инна присела на корточки к папкам, сложенным под табуретом, а Даль сбросил умиротворение.

— Мы приспустили поводок, как вы приказывали. И девица тут же ринулась в поселок к почте. И там близко беседовала с молодым человеком у здания, на скамье, за руки его хватала и в глаза заглядывала, вот, — она извлекла из папки несколько качественных фотографий — копий отосланных в столицу с отчетом. — Наш фотограф делал вид, что снимает достопримечательности с толпой на открытки. Мона Адашева отворачивалась и лицо в воротник утыкала, но что это она, можно понять. Параллельно еще наш художник работал.