Ника Ракитина – Дело о физруке-привидении [СИ] (страница 27)
Ируська была верной в любви и от очередного предмета своей страсти больше, чем на метр, не отходила. Ну разве что на два — если уж он, доведенный до предела, начинал бросаться в нее подручными предметами. Но и тогда она ходила кругами около, пожирала взглядом и отгоняла от него соперниц. В этом году Ирочка слегка остепенилась и вот уже полторы недели обожала физрука Гену. И весь лагерь (исключая маму Ирочки) об этом знал.
— Кидать отсюда? — спросил Кекс, гордясь оказанным доверием и едва не лопаясь от важности. — Или ближе подойти?
Катька, сощурясь, прикинула расстояние.
— А добросишь?
— У, — сказал Кекс. Тоже прищурился и метнул оружие мщения. И промахнулся. Не то чтобы совсем промахнулся. Просто в Ирочку не попал. Шлепанец изящно перевернулся в воздухе и рухнул на голову разгребающему песок Генаше. Физрук вздрогнул. Физрук уронил грабли и стал озираться. Девчонки взвизгнули и затаили дыхание. Красный Кекс взглянул на Катьку и отважно шагнул к физруку.
— Это я, — сказал он. — Но я не в вас, честное слово.
— А в кого? — потирая темечко, слабым голосом спросил Генаша. Ируська перестала пастись и вытянула шею.
— В нее, — ткнул пальцем Кекс. — Я больше не буду.
— Не понял…
— В вас кидаться не буду, — уточнил Кекс, сгорая от стыда. — А в нее — буду!
Генаша сел на песок и обхватил руками колени:
— А зачем?
— Мы вызываем ее на дуэль.
— Ку-да? — зловеще переспросила Ирочка.
— На дуэль, — повторил Генаша. — И я их понимаю.
Ируська прекрасно оценивала свои возможности. Если на каждого из присутствующих цыкать зубом, зубов не хватит (они у нее меняются). Запасной вариант «мамочка спасет и пожалеет» тоже вдохновлял мало. Любимая «вошадка» готовилась к бунту. В общем, все ополчились на несчастного ребенка.
— А-а, — сказала Ируська, на всякий случай выжимая слезы на глаза. Уставилась глазами на Генашу и изрекла: — А я тебе твоей тетрадки не отдам.
— Она не моя, — сказал Гена и покраснел.
Антиируськина коалиция немного обалдело следила за этим диалогом.
— Кидать? — прервал заминку Кекс.
— Кидать! — отдала приказ Катька. — За Виолку!..
— И за Даму, — пискнула Виолка.
— … по противнику…
Взревев, как боинг на взлете, Ируська спряталась Генаше за спину.
— Короче, мы тебя вызываем, — роняя шлепанец физруку на ногу, — смущенно объявил Бритый Кекс. — Имеешь право…
— И лево! — презрительно фыркнула Катька.
Генаша тяжело вздохнул:
— Имеет право выбирать оружие, приглашать секундантов и послать вместо себя заступителя.
Рот Виолки восторженно округлился. Катька склонила голову к плечу:
— Счас же. Мы будем другого лупить, а она — радоваться? Ни за что! Лучше я крысу на нее натравлю.
И, гордо взметнув хвостом, ушла с волейбольной площадки.
Виолка нагнала ее через несколько шагов и, глядя виновато, пробормотала:
— Но он благородный.
— И пожалуйста! — бросила Катька, не оборачиваясь. Виолка тоже наддала. Не сбавляя темпа, пробежали они до столовой и остановились возле скамеечки, врытой под «планом лагерных дел».
— Нет, ну я… — просопела Катька. — Да пусть меня Жвачная Корова сжует, если я когда-нибудь…
Каждое свое слово сопровождала она топаньем ноги, и в конце предложения песок у скамеечки украшала аккуратная кругленькая яма. Смысл Катькиной речи сводился к тому, что спасать любимых подруг себе дороже, а если парню нравится, чтобы на нем свеся ножки ездили, то он сам себе злобный кто-нибудь, и лично ей, Катерине, до его тонкой чувствительной души дела нет, а Виолка как себе хочет…
— А я… — жалобно сказала на это Виолка. — А ты… а я… то есть, ты просила.
Она, Виолка, между прочим, рисковала жизнью, собирая для подруги информацию, а та даже выслушать ее не хочет! А у нее, у Виолки, то есть, тоже своя гордость есть!
— Пфэ… — сказала Катька презрительно.
И не «пфэ», а Терминатор…
Вот лично ее, Катьку, Терминатор не колышет.
И даже то, что он гулял той самой ночью за пределами корпуса?! (Виолка гордо поправила очки).
Катька заметила, что той ночью вообще много кто гулял. И вообще все лагерные ночи протекают по одному сценарию: страшно стонут во сне воспитатели — им дети снятся!; ноют комары; по кустам влюбленные хрумстают; сова и летучие мышки парят; хихикают и топочут кретины, пробираясь в соседний корпус с зубной пастой. А другие кретины с аналогичной целью ломятся навстречу. В общем, обыкновенная ночная лагерная жизнь. И если Терминатору вздумалось бдить, дабы их повылавливать, это проблемы Терминатора.
— И нет, — торжествующе объявила Виолка.
В канун памятной для Катьки ночи, уложив детишек, воспитатели на веранде пили чай. К Кире Дмитрьне с Леной Тимофевной пришла Жанночка Юрьевна, и за чаем… за чаем они разговаривали, сказала Виолка обтекаемо. И тут…
… дверь распахнулась от эффектного удара ноги. И вошел он. Вернее, вышел. Из терминаторской. Ну, это неважно.
— Игорь Леонидович! — строго сказала Ленка. — Дети!
— Пусть! — он воздел над собою обе руки. — Пусть все знают.
Жанна Юрьевна подавилась чаем. А он, между прочим, был горячий. И на юбку налилось.
— Ну, знаете! — фыркнула она.
Все трое потом признались, что с трудом подавили желание чем-либо в Игорька запустить. Стаканами, к примеру. Такой вечер испортил.
— Что мы должны знать? — прищурилась Валькира.
— Я — человек.
И той же ночью Терминатор собирался это доказывать, пообещав перемазать пастой всю Змеиную Горку. Так в «Чайке» с незапамятных времен звался тот отдаленный отовсюду холмик, на котором жили посудомойки, завхоза, физрук с музруком и старшая воспитательница.
— Ну и? — поторопила Катька.
— Лег спать, чтобы потом проснуться. А они чай допили и разошлись. А он просил его разбудить, но они не добудились. Он встал в пять утра, Ленка говорила, и все-таки пошел. Вернулся весь в пасте и с банкой варенья.
Катька лыпнула очами.
— Это не все еще, — захлебывалась Виолка, — к ним с утра медсестра пришла ругаться.
— Зачем?!
— А он почему-то залез в медпункт, обмазал пастой ее и врачиху, разбил банку с йодом и варенье со стола унес.
— Так он же… он же не туда… — Катька рухнула на лавочку, захлебываясь хохотом, дрыгая руками и ногами и не задумываясь, как это воспримут проходящие.
— Перепутал, — пожала плечами Виолка. — И фингал у него под глазом.
— Да-а, — обессилено выдохнула Катька. — Во дает! Терминатор!
Очередь в душ была астрономической. Дело не в том, что на обитателей лагеря вдруг напало желание помыться, а в очередной идиотской инструкции, регламентировавшей оздоровительную жизнь. Одним из пунктов проходили стаканы (которых все еще не хватало), вторым — что пища для приехавших отдыхать детей должна быть пусть и обильной, но несъедобной или, хотя бы, невкусной (чтобы добавки не просили?). Третьим пунктом проходила баня. Вернее, банные дни, которые проводились не чаще раза в неделю (а иногда и в десять дней). Тогда истопник раскочегаривал котельную, над душевыми вился пар, а детишек заводили внутрь и выводили дружным строем, как солдат срочной службы или арестантов. А в другие дни — ни-ни! Хотя Катька, например, считала, что уровень развития общества определяется не количеством высоких технологий и компьютеров на душу населения, а тем, сколько раз за день средний индивидуум принимает душ или ванну. Жаль, что идиоты, составляющие инструкции для лагерей, ее мнения не разделяли.
Чтобы не тратить зря драгоценное время и обменяться дедуктивными построениями, сыщики отошли за цистерну и уселись в расцветающие очитки. За последние дни не произошло ничего выдающегося, слежка не дала результата, к тому же всем очень хотелось спать. Даже Катька стала склоняться к мысли о сообщниках привидения или целой преступной шайке, потому что одиночке такую разнообразную жизнь не выдержать. Максим молча драл кудри и все время удалялся куда-то. Как он сказал, поразмышлять в тишине и спокойствии. Катька от нечего делать подсмотрела за ним. «Тишина и спокойствие» состояли из позеленевшей, довольно грязной тетрадки. Вроде бы они нашли ее в крапиве, когда искали Виолкину землянику. Максим читал. Катька со смехом пересказала всю сцену Данику и успокоилась.