Кислота выела всё до донышка, и я ослепла. Во мне только и осталась эта отрава. И я щедро ею делюсь:
— Если ты вдруг оглох, майор, то повторяю. Пошел. Отсюда. Вон. В твоих услугах я больше не нуждаюсь.
— А по существу? — Горячие руки стискивают мои обнаженные плечи, но я вырываюсь из этого обманчиво-сладкого плена.
Толкаю Андрея в грудь. Из горла рвутся рыдания, но мне еще хватает яда для того, чтобы прокричать:
— Боже, ты тупой или глухой?! Я тебе прямым текстом говорю — пиздуй отсюда в свою унылую жизнь! Потрахались с огоньком, но разводить тут с тобой разговоры — уволь. Всё — разбег, отписка!
Андрей больше не улыбается. Вижу, как с каждым моим панчем багровеет его лицо. Как ходят желваки и раздуваются вены. Но мне мало. Этого мало!
Его поза вся говорит о едва сдерживаемой агрессии, но разве сейчас это может испугать? Да я сама готова наброситься на него и растерзать голыми руками.
Потому что предатель!
— Ян, что не так? — Зеленые глаза смотрят пристально, пока я сгораю заживо на своем личном эшафоте.
— Всё не так! Но кто ты такой, чтобы я перед тобой отчитывалась?
— Как минимум человек, член которого не далее, как полчаса назад, побывал в тебе, — жестко осаживает меня.
Он только что намекнул мне, что я шлюха?! Ну, держись, любитель халявы.
— А может, мне сейчас пойти и заяву на тебя накатать? За изнасилование. Что скажешь, капитан, неплохая идея?
Взгляд Андрея тяжелеет, и мне становится не по себе.
— Подумай хорошенько своей пустой головой прежде, чем так поступить. — Андрей оттирает меня плечом и идет в ванную. — Я обычно не воюю с маленькими девочками, но для тебя могу сделать исключение. Поверь, последствия тебе не понравятся…
Преследую его, не способная уже остановить свой словесный понос.
— Ты не всекаешь, майор, это я тебе не по зубам. И если захочу, быстро укажу на твое место. Оно, кстати, там, — киваю на мусорное ведро. — Так что уебывай отсюда. Дверь для убогих работает бесплатно.
Схватив футболку, Андрей проходит мимо меня, обдавая волной моего геля для душа. А следом хлопает оглушительно дверь.
«Вот так надо с ними. Как со вторым сортом! РАУНД!» — подбадриваю себя, ощущая противную дрожь в теле.
Колени вдруг подгибаются, и я без сил усаживаюсь на кафельную плитку. Силы кончились, и вместе с последними крохами меня до краев наполняют слезы.
В тишине своей ванной я впервые за долгое время выплескиваю всё разочарование мужчинами. Слезы горячими дорожками стекают по лицу, капают на грудь. И мне вдруг становится так холодно. Так одиноко.
Опустошенная плетусь в спальню и заворачиваюсь в одеяльный кокон. Накрываюсь с головой, как в детстве, когда играла в прятки. Темнота уютно смыкает свои объятия, даря иллюзию защищенности.
Я дам себе пару минут побыть вот такой — разбитой, унылой и ни на что не годной. А потом встану и начну свой день заново.
Без приглашений на кофе. Без чужих мужиков в доме. Без разбитого вдребезги сердца. Без растоптанного доверия.
Где там затертая до дыр цитатка великих голожопых философов из инсты?
«Всё что не убивает нас, делает сильнее!»
В первую нашу встречу этот клоун чуть меня не утопил. Во вторую мы жарко сношались, а потом едва не поубивали друг друга. Боюсь, третью один из нас не переживет.
Берегись, майор, ведь я не прощаю обид. А тем более предательства!
Последней мыслью перед тем, как уснуть, была: «Знал бы пес, какой у него хозяин гандон!»
Глава 7. Звездец
Андрей
Удар.
«Кретин» качается маятником, покорно принимая хук с левой и гася инерцию (манекен для тренировок — прим. автора).
Вот же зараза!
Резко выпрямляю тело и с поворотом корпуса посылаю правую руку четко к цели. Вкладываю всю злость в удар. В наушниках тяжёлый рок вторит гроулингом: «Kill the enemies…»
Раскис ты, Андрюха. Подрастерял хватку, а тебя какая-то сопливая девчонка уделала…
С утра Митрич вызвал к себе на ковер.
«— Ты че, блять, принцесса сибирская, совсем разучился головой думать? — подпол танком проходится по моей самооценке, втаптывая ее в грязь. — Ты какого хера ее сюда потащил?
Про нее, это он про мою вчерашнюю утреннюю звезду. Яну, мать ее, Владимировну.
— Да, извинился я уже перед этой… Гор-р-р-рячевой, — цежу, терпя выволочку. — Товарищ подполковник, виноват, мой проеб. Исправился.
— Да что ты говоришь?! — Митрич грохает об стол стакан, в котором плещется отнюдь не коньяк.
В кабинете ощутимо тянет корвалолом, навевая нехорошие мысли о больничной среде и поганом настроении Смородины.
Гора у нас мужик крепкий, но нервов на все наши выкрутасы перестало хватать несколько лет назад. Поговаривают, что наш с сердечком давненько мается, оттого и не любит, чтобы в отделе объебывались чаще необходимого. А «часто» — это больше раза в квартал.
А я тут, считай, вне графика, отличился.
— Мне сегодня лично — лично, понимаешь! — Колесников звонил. Как пацана сопливого отчитал! Бордель у меня в отделе, понимаешь?! Р-р-р-развел шлюхачник, понимаешь. Гражданских среди бела дня безо всяких оснований тащат, угрожают, применяют методы… как же он сказал-то? Не-э-ти-чные, блять!
— Ну до дня там далеко было… — начинаю, но тут же осекаюсь.
— Да я смотрю, тут все р-р-р-раслабились! — Вскочив, Митрич колобком выкатывается из-за стола и приближается ко мне. Побагровевшее лицо подпола намекает на высшую степень ахуенеза от происходящего.
Даже корвалол не помог. Тут, похоже, только коктейль Морозова справится (коктейль из настоек — прим. автора). И уж точно не стоит сейчас указывать начальству на недочеты в его изложении.
Себе дороже.
Размахивая руками, Смородина проходится сначала по всему отделу, потом по мне в частности. Быстро перескочив момент моего зачатия и рождения на свет собакой, снова заходит на второй круг головомойки.
Я стою навытяжку, лицо стягивает от слишком злого лосьона после бритья. Под подбородком подсыхает глубокий порез. А все потому, что, когда Смородина звонит тебе в начале седьмого вне смены и рычит в трубку, на сборы остается ровно столько времени, сколько горит спичка. А рожи небритые наш подпол терпеть не может.
И вот ты такой красивый стоишь и слушаешь по десятому разу, что ты долбоеб, а в голове вертится мысль: «Наше дело телячье. Обосрался — стой теперь, обтекай».
И я стою, обтекаю, представляя, как прихватываю посильнее тонкую девичью шейку, как сдавливаю пальцы и, заломив цепкую ручонку с тонкими пальцами, укладываю девичий стан себе на колени. А потом стаскиваю с круглой задницы те самые крошечные стринги и от всей души шлепаю ладонью по ягодицам... пока следы от пятерни не заалеют, а у меня не попросят пощады.
Да, эта уж точно попросит! Зар-р-раза!
— Ты вообще меня слушаешь? — вырывает начальственный тон из размышлений о воспитательном процессе одной колючки.
Не дождавшись от меня ответа, Смородина орет, брызгая слюной:
— Ты хоть знаешь, охламон, кто такой Колесников?!
— Никак нет, товарищ подполковник, — по заученной в армии привычке отвечаю коротко и по существу.
— «Никак нет», — передразнивает раскрасневшийся как лист металла Митрич. — А про СБ ты тоже ничего не слышал, умник? Про высший эшелон…
Перебираю в памяти всех с «вышки», да не знаю я такого.
— А Батурина-то хоть знаешь? — ехидно подсказывает мне подпол.
Как не знать генерала фейсов, если его орлы каждый раз тыкают нас носом в дерьмо за просчет.
— Так вот, Батурин ЕГО ставленник. А Колесников занимал этот пост пятнадцать лет, — нараспев тянет Смородина, и я заранее готовлюсь к худшему.
Обманчивая круглость начальника, лысина и добродушное лицо сгубили не одного самонадеянного капитана. А уж когда Митрич говорит вот таким, как сейчас, вкрадчивым голосом, жди беды.
Беда ты моя Владимировна! Кем же тебе приходится бывший генерал?
