Ника Оболенская – Беда майора Волкова (страница 10)
Мы жадно целуемся, больше кусая друг друга. Сталкиваемся языками, смешивая вкусы. Дышим жадно…
В какой-то момент Андрей меня разворачивает спиной к себе.
Упираюсь ладонями в стекло, прогибаюсь под давлением руки. И, чуть привстав на мыски, принимаю в себя мой личный источник наслаждения.
Мне кажется, что я прямо сейчас кончу, когда руки Андрея сжимают и крутят соски. В другое время я бы точно зашипела кошкой от боли, но сейчас мне просто необходимо острее, сильнее.
Андрей ритмично вколачивается в меня, с каждым толчком посылая по телу разряды тока. Одна его рука, вдруг сместившись с груди, касается клитора.
Его пальцы безошибочно находят нужную точку и выписывают на ней спирали, зигзаги и круги. Плавные скользящие движения сменяются серией быстрых ритмичных пульсаций-ударов…
И мне этого оказывается достаточно, чтобы с громким стоном кончить.
Я оглохла, ослепла и перестала существовать. Меня вынесло в открытый космос. Только вместо леденящего холода, тело охватили жар и истома. Будто в солнце окунулась и не сгорела, а возродилась сверхновой.
А там, на околоземной орбите, один отважный капитан, укусив ответно меня за плечо, с глухим рыком излился и прижал к себе так, что ребра захрустели.
«Да и зачем они мне», — лениво думалось, пока я болталась в своем личном экстазе, ловя последние отголоски отшумевшего оргазма. Ведь дышать после такого марафона выходило с трудом.
Вжавшись в меня напоследок, Андрей выскальзывает и разворачивает разомлевшую к себе. В глаза бросается суматошно бьющаяся венка на виске, обезумевшие зеленые глаза… и пара армейских жетонов на простой цепочке.
Зачем-то читаю цифры, откладывая эту информацию в ящичек памяти, где у меня хранится всякий хлам.
— Ян, — голос выводит из кисельного состояния. — Мы оба раза без защиты…
— Ты же сказал, что привит и к лотку приучен? — перебиваю, выбираясь из кольца рук и смывая следы спермы с бедер.
Мне только что показали настоящий космос. Мне охуенно. Отстаньте со своими мирскими заботами хоть на пару вздохов.
— Я всегда думаю о последствиях, — Андрей ломает весь кайф.
Ой, ну вот это было сказано таким тоном, что не огрызнуться в ответ не вышло.
— Сегодня у думалки, видимо, выходной? — Заламываю бровь, выскальзывая из кабинки и поднимая из брошенной впопыхах стопки свежее полотенце.
Андрей молчит и сверлит меня отнюдь не добрым взглядом.
Всё страньше и страньше.
Обычно, после секса из мужиков можно веревки вить или, на худой конец, плести макраме. А из этого разве что только стальной трос скрутишь… если силенок хватит.
Ой, все.
— Расслабься, Джон Сноу. Всё под контролем. — Закатываю глаза. — Я на таблетках. Бастардов не будет. Дяде Мартину придется кого-нибудь другого убить.
Подаю полотенце, и пока Андрей вытирается, любуюсь скупыми выверенными движениями.
Мышцы красиво играют, и нимфоманка во мне рисует свой личный анатомический атлас со всеми этими musculus pectoralis major, settarus anterior… и rectus abdominis с extrernus abdominis…
Взгляд скользит вниз и упирается в пах… там тоже есть отличная такая мышца, поднимающая этот агрегат, который и в спокойном состоянии доводит меня до приятной дрожи. Надо бы глянуть в атласе, как же она называлась…
Красив черт. Жаль, зануда.
Но мне все равно хорошо.
Я поступила аморально? Правда, что ли? А я и не заметила.
Бездумно? О, да!
Спонтанно? Ну, это вообще святое!
И ведь ничуточки не стыдно. В крови бурлит энергия, мне кажется — я горы сверну на одном только голом энтузиазме.
Эй, если ваш пенсионерский девиз «Как-нибудь потом», то я предпочитаю «Здесь и сейчас»!
Лучше сделать и потом пожалеть, чем не сделать и слушать, как это было у других.
А мое авантюрное «здесь и сейчас» уже упаковалось в джинсы и дырявые носки. Без всяких слов становится понятно, что «наше» время подходит к концу.
Не знаю, что Кэп со мной сделал, но я чувствую себя такой легкой, воздушной, розово-сиропной. Еще чуть-чуть, и этот сироп из ушей польется.
Сладкой зефиркой, в общем, а не мексиканским кактусом переростком.
Поэтому, вместо того, чтобы молча проводить до двери своего любовника, я вдруг прижимаюсь к нему со спины и тихо прошу:
— Останься.
Одно короткое слово, а в нем вся моя обнаженка чувств. Потому что никогда не просила. В лучших традициях Булгакова мне всегда всё предлагают и подают сами.
— Яна, я… — начинает он, но тут в недрах квартиры раздается незнакомый рингтон. — Прости, мне нужно ответить.
Мягко разомкнув мои ослабевшие объятия, Андрей скрывается на кухне.
После родителей мне достались в наследство разномастные комплекты мебели, старые антикварные буфеты и шкафы. От чего-то я безжалостно избавилась, толкнув на Авито, что-то оставила для дизайнерских экспериментов. В кухне минимум мебели, и оттого любое слово резонирует от пустых стен, усиливаясь и без труда достигая моего слуха.
— Что ты хотела?.. Нет, помню. У него сегодня тренировка заканчивается в десять… Да, я сам заеду… Мил, прекрати, а. Это и мой сын тоже… Нормально они ладят! Этот пес ни на кого ни разу не нападал. Всё, хватит. Дома об этом можно поговорить…
С каждым его словом внутри меня сжимаются стальные щиты.
Сминают ванильный зефир, давят сироп, стискивают мое сердце… которое — вот же глупое! — вдруг решило, что можно размякнуть.
Ведь на этот раз больно никто не сделает.
А мне больно!
Андрей заканчивает говорить и выходит в коридор, где я бессовестно его подслушивала.
Он что-то спрашивает у меня, но в ушах нарастает белый шум.
Похоже, у него есть собака… я люблю собак.
«Собака бывает кусачей только от жизни собачей», — вдруг приходят строчки.
А сыну, выходит, достаточно лет, чтобы его не катали в коляске, а забирали как самостоятельную единицу с тренировок.
А еще у Андрея есть женщина. Мать его ребенка. Жена, наверное, раз дома ждет? Любимая, блять, женщина.
Сердце болит, в груди ломит.
А он… Он трахал меня тут, пока его жена где-то там занимается своими делами, живет… ждет его домой к семейному очагу и вкусному борщу с пирогами.
А у меня здесь только один пирог…
Твою же мать!
Внутри бомбит ядерными взрывами. Как же больно!
Обманщик! Ничем он не лучше козла Падлика! Боже, а я-то, дура, размякла-раскиселилась!
Щиты ощетиниваются острыми и длинными шипами. Они рвут мою кожу, ломают кости. Давят, давят, давят.
Кислота обиды выжигает в крови весь кислород, потому что дышать становится нечем…
Из груди рвется что-то темное. Нужно это выпустить вовне, пока меня саму не разорвало на части.
— Пошел вон! — я не знаю, говорю это вслух или нет, но Андрей вздрагивает.
— Ян, ты чего? — Он поворачивается ко мне, но я ничего не вижу.