Ника Мур – Сюрприз в сугробе. Замуж за Морозко (страница 39)

Мы вернулись в избу. Наступил решающий момент — «Битва Гросбухов». Крючкотвор потребовал финансовую отчетность. Настя, сияя от гордости, вынесла из-за печки гору бересты.

Я торжественно разложила её перед дьяком.

— Аполлон Иванович, прошу ознакомиться. Журнал учета прихода и расхода ресурсов. Таблица эффективности фотосинтеза в зависимости от настроения Морозко. График роста KPI по каждой грядке. И, самое главное — схема двойной записи по системе «Берёста-Софт».

Дьяк прищурился, глядя на ровные столбцы цифр, выведенные четким, почти каллиграфическим почерком (я заставила Настю тренироваться полночи). Он провел пальцем по бересте.

В избе повисла тишина. Маманя замерла с ухватом, Настя перестала дышать. Я видела, как за стеклами очков глаза Крючкотвора начали расширяться. Он смотрел на отчетность так, как грешник смотрит на открытые врата рая. Его пальцы задрожали.

— Это что же… — прошептал он, и голос его сорвался на фальцет. — Расходы на амортизацию копыт свиней-вездеходов вынесены в отдельную колонку? А вот здесь… Остаточная стоимость магической искры с учетом естественного износа⁈

Он схватился за голову.

— Мария Викторовна… Это же… Это же божественно! Я тридцать лет в Канцелярии, я видел тысячи доносов и описей, но ТАКОЙ прозрачности структуры затрат… Какое изящество в распределении чистой прибыли на семенной фонд!

Крючкотвор вдруг начал гладить бересту, словно это была не кора дерева, а шелк высочайшего качества.

— Это же эротика в мире бюрократии! Какие линии! Какой баланс! Если я вас закрою, я стану преступником перед лицом Истинной Канцелярии!

— Я знала, что вы человек высокого полета, Аполлон Иванович, — я деликатно подлила ему наливки. — Боярин Свиньин хочет национализировать это чудо, чтобы разворовать его по кусочкам. А вы… вы можете стать тем, кто принесет Царю не просто ягоды, а Систему. Новую модель государственного капитализма в условиях сказочной реальности.

Дьяк багровеет. Личная преданность идеальным таблицам победила в нем страх перед Боярином.

— Свиньин? — он фыркнул, и в его глазах блеснул стальной блеск канцелярской крысы, почуявшей крупную добычу. — Да он в слове «бюджет» три ошибки делает! Я выдам вам Охранную Грамоту. «На проведение эксперимента по импортозамещению лета в условиях аномальных морозов». Под мою личную ответственность и под прямой надзор Его Величества!

— Аполлон Иванович, — я пожала ему руку (ладонь у него была сухая, пахнущая чернилами). — За это я подготовлю вам годовой отчет в трех экземплярах с золотым тиснением по краям и аналитической запиской по прогнозу урожайности на пятилетку.

Дьяк почти потерял сознание от восторга.

Через час колымага Крючкотвора, груженая «контрольными образцами» продукции и охапкой берестяных таблиц (он упросил их оставить «для изучения в тишине кабинета»), укатила в сторону тракта. Дьяк на прощание долго махал пером из окна, выглядя самым счастливым чиновником в мире.

Я стояла на крыльце, чувствуя, как с плеч свалился огромный груз.

— Ну вот, Настя, — я обернулась к сестре. — С государством мы договорились на условиях взаимного обожания отчетности. Свиньин теперь не смеет сунуться без санкции из столицы.

— Сестрица, ты — настоящая колдунья! — Настя обняла меня. — Как он на эти бумажки-то смотрел… Ровно на икону!

Иван-медведь довольно рыкнул, подставляя морду последним лучам солнца. Жизнь казалась прекрасной, а бизнес — защищенным.

Но идиллия длилась ровно тридцать секунд.

Внезапно со стороны леса, который за последние часы снова потемнел и ощетинился колючим инеем, прилетела черная птица. Это был огромный ворон, но вместо двух глаз у него в центре лба пульсировал один-единственный желтый глаз — точная копия глаза Лиха.

Птица с хриплым криком спикировала на подоконник теплицы. В её клюве был зажат обрывок ткани. Ворон выронил его к моим ногам и, издав звук, похожий на издевательский смех, растворился в морозном воздухе.

Я подняла обрывок. Это был кусок кафтана Савельева-купца. Но ткань не просто была порвана — она была пропитана липкой, черной слизью, которая медленно разъедала шерсть моего тулупа.

На обратной стороне обрывка, темным соком, который не замерзал на морозе, было выведено:

«КЛУБНИКА ПРИНАДЛЕЖИТ БЕЗДНЕ. САВЕЛЬЕВ — МОЙ АВАТАР. ГОТОВЬСЯ К ПОЛНОЙ ЛИКВИДАЦИИ».

Я посмотрела на свои руки. Они мелко дрожали.

— Ну вот, — прошептала я, глядя на темную стену леса. — Юридическая защита сработала против людей, но против Лиха у нас нет параграфа в Уложении. Оно перешло к активным действиям через Савельева. Это уже не конкуренция, это биологическая война.

Иван-медведь подошел ко мне, принюхался к черному обрывку и глухо зарычал. Его белая шерсть мгновенно встала дыбом, а в глазах снова вспыхнул тот яростный огонь, который не оставлял врагам шансов.

— Ваня, точи когти, — я сжала кулак, и черная слизь на ткани зашипела под моим взглядом. — Кажется, Савельев больше не хочет быть купцом. Он хочет быть системной ошибкой мироздания. Но он забыл одно: я — агроном. А агрономы лучше всех знают, как выжигать сорняки, даже если у них один глаз и прописка в аду.

Я посмотрела в сторону Ледяного Терема. Где-то там Велемир наверняка тоже почувствовал этот удар.

— Настя! Запирай ворота! Режим «Крепость» включен. Завтра мы будем строить не теплицы. Завтра мы будем строить баррикады.

Небо над лесом окрасилось в тревожный багровый цвет. Сказка подошла к точке невозврата. И я была намерена встретить её во всеоружии — с медведем, магической печатью и запасом чеснока, способным остановить апокалипсис.

Глава 36

(от лица Велемира)

Ревность в Ледяном Тереме

Зал Великих Отражений обычно был самым тихим местом в моём королевстве. Здесь время застывало в безупречных гранях льда, а единственным звуком было едва слышное шуршание падающих снежинок-шептунов. Но сегодня тишина в зале была не мирной, а взрывоопасной. Она звенела, как перетянутая струна, грозя лопнуть и разнести хрустальные своды в мелкую крошку.

Я стоял перед Главным Зеркалом, сжимая посох так, что по древнему дереву, окованному серебром Бездны, начали ползти тонкие, как паутина, трещины.

— Ишь, как разошёлся, чернильный червь… — прошипел я, глядя на то, что показывало зеркало.

На «экране» дьяк Крючкотвор, этот высушенный канцелярский гриб в очках из мутного хрусталя, в порыве какого-то религиозного экстаза едва не припадал к руке Марии. Он гладил её берестяные грамоты так, будто это были святые мощи, и смотрел на мою… на мою Клубничную Леди с таким обожанием, что мне захотелось немедленно отправить в этот уезд персональный ледниковый период.

— «Эротика в мире канцелярии», значит? — я почувствовал, как мои зубы скрипнули с громкостью обвала в горах. — «Золотое тиснение по краям»?

Мария в зеркале улыбалась. Не той ироничной, деловой улыбкой, которой она награждала меня, требуя «расширения лимитов», а какой-то торжествующей и… светлой. Она явно была довольна тем, что этот бумажный человечек признал её превосходство.

Я взмахнул рукой, и по залу пронесся вихрь, мгновенно превративший стайку любопытных снежинок в колючую пыль. Ревность — чувство, которого я не знал триста лет, — оказалось на вкус как горькая полынь, замешанная на жидком азоте. Оно жгло изнутри, заставляя кровь, которая только недавно стала горячей, бурлить в жилах.

— Она очаровала дьяка за пять минут, — констатировал я, расхаживая по залу. — Скоро она договорится с Царём, создаст своё «лобби» и решит, что «стратегический партнер» из леса ей больше не нужен. Что я для неё? Просто поставщик хладагента. Фитолампа на восемь часов в сутки!

Вдруг изображение в зеркале изменилось. Прилетел ворон Лиха. Я видел, как Мария подняла обрывок черной ткани, как она побледнела, а её «белый аккумулятор» — медведь Иван — яростно зарычал.

Тревога мгновенно вытеснила гнев. Лихо не просто затаило обиду, оно начало действовать через Савельева. Моя защита из леса была крепка, но Лихо — это вирус, оно находит лазейки там, где человеческая душа дает слабину. А слабины в этой деревне было больше, чем дырок в заборе Ивана.

— Дистанционная техподдержка больше не эффективна, — пробормотал я, повторяя один из её терминов. — Нужен выезд специалиста на объект.

Я направился в Секретную Гардеробную — локацию, где хранились обличья, которые я принимал в те редкие века, когда еще не окончательно «отморозился» от мира людей. Здесь, в шкафах из замерзшего кедра, пахло старой кожей, хвоей и приключениями.

Я остановился перед ростовым зеркалом. Из него на меня смотрел молодой мужчина с платиновыми волосами и глазами цвета арктического неба. Слишком… божественно. Если я явлюсь в деревню в таком виде, бабы побросают свои «франшизные горшки» и начнут строить планы по моему захвату, а мужики из зависти попытаются проткнуть меня вилами.

— Нужен дегрейд системы, — решил я.

Я прикрыл глаза, концентрируя волю. Цвет волос сменился на темно-русый, почти каштановый, хотя серебристые искры в прядях скрыть так и не удалось. Глаза стали серо-стальными, более привычными для человеческого взора. Я добавил себе немного «дорожной усталости» и облачился в кафтан из плотной синей кожи с меховой оторочкой. Не богатый, но добротный — образ странствующего специалиста, охотника или… как она там говорила? Консультанта.