Ника Лемад – Дважды мертв (страница 12)

И ни словом не упоминали о проклятии, от которого глохнут, лишаются рук и ног.

Она потрясла головой, говоря себе, что та забита напрочь чепухой. Что перебор информации и провал с идеей отыскать мифического сына неуловимого графа привели к отупению.

Алима будто что-то подозревала, вела себя странно, не так как обычно. Не кричала и не ругала.

– Состриги ему бороду, – сказала, протягивая ножницы. – С бритвой пока обождем. Если пораним случайно, может испугаться.

Янжин обратила внимание, что волосы ему хорошо укоротили, до самых плеч, а на полу улеглась черная горка. Урин, наверное, постаралась.

– Урин сказала о перевертышах, – вымучила. И не услышав смеха или чего-то похожего, прикрыла на миг глаза. – Абгай…

Алима мягко разжала ее пальцы и обернула их обратно вокруг железных колец.

– Стриги, – только и сказала. – Я сейчас вернусь.

Янжин посмотрела в поднятое к ней из воды лицо. На капельки, стекавшие по коже, на блеск глаз, неотрывно за ней следивших.

Ну пес псом. Вылитый. И повадками, и… всем. Даже заживает на нем как на собаке, уже и нос почти вернулся к форме. Предплечья, видимые в мутных разводах, не кровоточили.

Зачем его пленили в том месте? И случайно ли? Может, нарочно искали того, кто мог удовлетворить извращенность чьей-то натуры и не сдохнуть при этом? Потому что обычный человек вряд ли вытерпел бы такое обращение.

– Ты собака? – спросила. И рассыпалась смехом, в котором послышались слезы. Алима ушла в другую комнату, забрав с собой дочку, только угрозы больше Янжин не ощущала. Из-под падающих в воду клочьев волос проступали черты, которым позавидовал бы и Далай, первый красавец Айлу-Дахана.

Юноша дернул губами, раскрывая рот. И тут же сжал их крепко, нахмурившись.

* * *

За закрытой дверью второй комнаты мать, Алима Турэлина, вела серьезный разговор с дочерью. Точнее, она обрушивалась как скала, а Урин оставалось лишь прикрывать руками голову. Когда мать выходила из себя, отвечать ей нужно было быстро и слаженно, а сейчас она была ой как зла из-за состояния найденыша, о котором и не подозревала, что такой есть в пределах их территории.

Иногда она пугала заботой, от которой мало кому удавалось уйти.

– Она выпытывала о старой истории? О Наране Хунгэнине и его сыне?

– Все так.

– Перед этим слышала о ребенке? О том, что он жив?

– Верно, – подтвердила Урин. – Так сказала. Завелась продать сведения о нем и разбогатеть.

Алима, кружившая вокруг кровати, остановилась.

– От кого слышала?

Урин развела руками, показывая свое бессилие:

– Не вытянешь. Наверное, верблюды в роду ее отметились.

– Искала открыто в библиотеке?

– Эмм…

– О чем ты думала, отправляя ее туда, а не ко мне? – взвилась Алима. И, вспомнив о людях по соседству, понизила тон.

– О том, что у меня экзамены. О том, что это схоже с лепетом сумасшедшего. Двести лет! Мама! Я думала, ей быстро наскучит, и она отвяжется.

– Наскучить не успело, кто-то прознал о ее поисках раньше, – заключила мать.

– Кто?

– Не мы. Не аха. – Взмах рукой и складка между бровей. Урин подозревала, что подруга затронула что-то, что трогать было нежелательно, но мама места себе не находила в связи с последующими событиями. – Возможно, последователи Хунгэнина. Сам граф ожесточился на жену, так что вряд ли был расположен к ее роду. Вот и повод для охоты.

– Но в имении никого не было, когда нашли тело, – напомнила Урин. И осеклась.

– А старик слуга? – напряженно проговорила Алима.

Про него-то Урин и забыла, выживший из ума старик как-то просочился мимо ворот запущенного Озерного имения, всеобщего внимания и…

– Так он…

Алима кивнула.

– Вернулся в семью. Мало ли что он мог наболтать перед смертью? Старый Тумэр его рода, а тот сказки горазд трещать, тоже мог заронить зерно в слушателей. Пусть человек он и неплохой, однако никогда нельзя быть ни в чем уверенным. Твой дед Баян не доверял никому из той четверки, с которой дело провернул.

– Я с Далаем знакома, могу у него разузнать.

– Ты чем слушаешь? – сухо поинтересовалась Алима, запрокидывая голову так высоко, словно косы, собранные на затылке, весили как якорь, тянущий к земле. – Любой может оказаться егерем, они от людей ничем не отличаются.

– Он не такой! Я знаю его с детства! – выпалила Урин.

– И он тебя, – указала мать. – Но догадывается ли он, что ты перевертыш? То-то же. И от друзей есть секреты.

Урин сдалась.

– Этот… парень – он поправится?

– Насколько сможет. Если увечья нанесены до оборота, ему придется смириться.

– Язык?

– И язык в том числе, – уклончиво ответила мать. – Оставлять его здесь нельзя.

– А Янжин? Она хотела уехать из города.

– Вот кого следовало лишить языка! – в сердцах выпалила Алима. – Надо же так случиться, чтобы именно она попалась на пути щенка! Так бы и ехала куда ей взбредется, а теперь он будет хвостом следовать. Погибнет ведь молодь с ней, совсем слепой, как только народился.

Урин подумала о молодом мужчине, мокнувшем в чане.

– Он… такой…

Алима цыкнула, обрывая полет мыслей.

– Забудь.

– Это потому что он выказал уже предпочтения?

– Это потому что… Да. Твоей дурочке придется поехать с нами. Растолкуй ей, будь добра, что это лучше, чем скитаться по чужим городам без защиты.

– Она будет в шоке.

– Если кто и будет в шоке, так это аха. Все, – поторопила Алима, – пора заняться… как же его звать-то? Вы останетесь здесь, я поеду к ахе. Нужно сообщить ему о беспризорнике прежде, чем показывать его самого.

– Мам. – Урин замедлилась на пороге. Поколебалась прежде чем спросить: – Как думаешь, тот, кого Янжин подслушала, может говорить правду? И сын Хулан до сих пор где-то прячется?

– Думаю, что связь с кровавым колдуном не породила ничего стоящего жизни. Еще и воспитанный в ненависти… Надеюсь, что отчим все же его прибрал с этого света после того, как тот выполнил его волю.

На этом Урин придержала язык. Пусть не слишком верила в силы согрешившего раба (зачем он тогда дал себя заточить, еще и послушно в темнице сидел много лет), но спорить с мамой – дело пустое.

Янжин они обнаружили сидящей на полу и придерживающей падавшую голову мужчины.

– Он уснул, – сообщила, гадая, скажет абгай оставлять его в воде или будить. Или вытаскивать наружу спящего.

Это было бы занимательно, если б не зоркий глаз школьной учительницы, направленный туда же.

Глянув в избавленное от поросли и грязи лицо приблудившегося молодого самца, Урин запуталась в словах, а от потрясения перехватило дух. Да и горло заодно. Широкие лучи бровей дрогнули, чуть полнее, чем полагалось мужчине, губы сжались, словно он почувствовал устремленный на него взгляд.

Он был красив. Красив той редкой красотой, которая навевала смутные недостижимые мечты и заставляла замирать сердце в восхищении. Далай мог лечь под нож хирурга и все равно ему было бы не достичь подобной завершенности.

Алима только покачивала головой, недоумевая, кому пришло в голову, у кого поднялась рука уродовать такой экземпляр.