Ника Леинберг – Родовое гнездо: Исповедь на пепле. Часть I (страница 2)

— Спасибо, тётя Инна. Я очень рада.

— Проходи в гостиную, там все уже собрались. Борис, Денис, ещё приехала двоюродная Надя из Клина, ты её, наверное, не помнишь, вы виделись, когда тебе было три года. Ой, да что я говорю, проходи, проходи!

Тётя Инна подхватила её под локоть и повела по коридору. Алиса шла и рассматривала стены. Здесь висели портреты — все в золочёных рамах, с темноватыми лицами, покрытыми лаком времени. Мужчины с усами и без усов, женщины в платьях с кружевными воротниками. Семейная галерея. Дед всегда говорил, что они должны висеть здесь, чтобы дети знали, кто был до них. Алиса смотрела на эти лица и пыталась найти в них общие черты. Те же скулы, те же глаза — но взгляд у всех был разный: кто-то смотрел снисходительно, кто-то настороженно, кто-то с лёгкой, почти незаметной усмешкой. И всех их объединяло одно — ни один не улыбался. Строгие, замкнутые лица, будто улыбка была роскошью, недоступной этому роду.

В конце коридора была дверь в гостиную. Тётя Инна распахнула её — и Алиса увидела комнату, которую помнила наизусть. Высокий потолок с лепниной, хрустальная люстра, которая раньше казалась невероятной, а теперь выглядела пыльной и слишком массивной для этого пространства. Диваны с бархатной обивкой цвета бордо, кресла с высокими спинками, дубовый стол в центре, накрытый белой скатертью.

За столом сидели двое. Дядя Борис — брат мамы, её дядя, который когда-то был красивым мужчиной, а теперь превратился в опухшего, краснолицего человека с мешками под глазами. Перед ним стояла наполовину пустая бутылка водки и тарелка с солёными огурцами. Рядом с ним сидел Денис — его сын, кузен Алисы. Он был ровесником Алисы, но выглядел старше: залысины, очки в тонкой оправе, нервные пальцы, которые постоянно что-то теребили — сейчас это была салфетка.

— Алиса, — Денис встал, неловко улыбнулся. — Ты приехала. Я думал, ты не захочешь.

— Я не хотела, — честно сказала Алиса. — Но подумала, что должна.

— Правильно, — проворчал дядя Борис, не поднимая головы. — Все должны. Семья должна быть вместе. Вот так.

Он поднял рюмку, залпом выпил, крякнул. Тётя Инна бросила на него укоризненный взгляд, но ничего не сказала — она уже привыкла к дядиной натуре и давно перестала с ним бороться.

— Садись, Алисочка, — сказала тётя Инна, пододвигая стул. — Я сейчас принесу пирог. И чай. Или ты хочешь чего-то покрепче? У нас есть коньяк, папин любимый, остался почти полный графин.

— Чай, — сказала Алиса. — Можно чай.

Тётя Инна кивнула и вышла. В гостиной стало тихо. Дядя Борис налил себе ещё, Денис смотрел в окно, за которым медленно собирались тучи. Алиса сидела и рассматривала свои руки — длинные пальцы, чистые ногти без лака, маникюр она делала на прошлой неделе, но он уже начал облезать. Психологи часто смотрят на руки. Она читала, что руки выдают тревогу — у тревожных людей они всегда в движении. Её руки были неподвижны.

— Ну как там? — спросил Денис, кивая в сторону окна, будто имел в виду что-то за его пределами.

— Что «как»?

— В морге. Ты ездила, да? Тётя сказала, тебя вызывали на опознание.

— Да. Я ездила.

— И как он выглядел? — Денис задал этот вопрос шёпотом, как будто боялся, что умерший дед услышит.

Алиса на мгновение закрыла глаза. Она вспомнила холодное помещение с кафельной плиткой, металлическую каталку, белое покрывало, которое приподнималось в районе груди — она знала, что там тело. Мужчина в халате откинул покрывало, и она увидела лицо деда. Серое, неподвижное, с закрытыми глазами. Он выглядел старше, чем в жизни — будто смерть вытянула из него остатки силы и оставила только пустую оболочку.

— Он выглядел... обычным, — сказала Алиса. — Мёртвым.

— Жестоко звучит, — заметил дядя Борис, хмыкнул. — «Мёртвым». Но по делу. Не нужно приукрашивать.

— Борис! — в дверях появилась тётя Инна с огромным подносом, на котором дымился чайник и стояла тарелка с пирогом. — Что за разговоры за столом? Мы поминаем отца, а ты говоришь какие-то ужасные вещи.

— А какие вещи говорить? — дядя Борис поднял на неё мутные глаза. — Скажи мне, Инна, какие вещи мы должны говорить? Что он был святым? Что он был героем? Я знаю, что он был, я с ним жил под одной крышей двадцать лет, и я знаю его лучше всех.

Тётя Инна поставила поднос на стол так резко, что чашки звякнули. Её лицо покрылось красными пятнами — Алиса помнила эту особенность: когда тётя злилась, на шее у неё проступала сыпь, и она становилась похожей на рассерженного индюка.

— Замолчи, Борис. Не при детях.

— Каких детях? — дядя Борис обвёл рукой комнату. — Денису двадцать пять, Алисе двадцать три. Они не дети. Они взрослые люди, которые видят, что ты делаешь из покойника икону. А он был... он был просто человеком.

Алиса смотрела на них и чувствовала, как внутри нарастает то самое холодное профессиональное любопытство. Вот оно. Система. Тётя Инна — хранительница мифа. Дядя Борис — разрушитель, но слабый, не уверенный в себе, поэтому его бунт выражается только в пьяной брани. А Денис...

Она перевела взгляд на кузена. Денис сидел, опустив голову, и теребил край скатерти. Он избегал смотреть на отца и на тётю. Он смотрел только на свои пальцы, будто в них была записана инструкция к спасению.

— Денис, — тихо сказала Алиса. — Ты давно здесь живёшь?

Денис вздрогнул, как будто его разбудили. Поднял глаза — они были светло-карими, почти жёлтыми, похожими на глаза старой собаки.

— Я? Я... я переехал сюда два года назад. Папа болел, я хотел помочь. А потом дед... дед сказал, что я должен остаться, потому что мужчина в доме должен быть.

— Мужчина, — усмехнулся дядя Борис, наливая себе ещё. — Да, мужчина. Он говорил, что я — не мужчина, и что Денис — последняя надежда рода. И что ему нужно стать инженером, как он, а не каким-то там... кто ты у нас, Денис?

— Копирайтер, — тихо сказал Денис.

— Копирайтер! — дядя Борис хлопнул ладонью по столу, и рюмки подпрыгнули. — Писака, одним словом. Никуда не годный писака. Стыдно, Денис. Стыдно, что ты не оправдал надежд деда.

Алиса заметила, как дёрнулось лицо Дениса, как побелели костяшки на пальцах. Он сжал салфетку так сильно, что ткань порвалась. Она хотела что-то сказать, вмешаться, но тётя Инна опередила её.

— Борис, прекрати! — она подошла к столу, взяла бутылку и убрала её в буфет. — Ты уже достаточно выпил. Иди проспись, а мы с девочкой посидим, поговорим. Иди, я сказала!

Дядя Борис посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Он хотел возразить, но что-то в голосе сестры, какая-то стальная нота, которую Алиса никогда раньше не слышала, заставила его подняться. Он встал, пошатнулся, опёрся о спинку стула.

— Ты такая же, как он, — сказал Борис тихо, почти любовно. — Такая же. Командирша. Правильная. А я... я просто устал.

Он вышел из гостиной, и его шаги затихли в коридоре, а потом хлопнула дверь — наверное, он ушёл в свою комнату на втором этаже.

В гостиной повисла тишина. Тётя Инна стояла у буфета, спиной к ним, и плечи её слегка подрагивали. Алиса видела, что она сдерживается, пытается не расплакаться. Денис сидел, уставившись в стол.

— Тётя Инна, — мягко сказала Алиса. — Давайте я налью чай. Вы присядьте.

Она встала, взяла чайник, разлила чай по чашкам. Нашла в буфете сахарницу, ложки. Движения были механическими, но они её успокаивали. Контроль над ситуацией. Действие вместо наблюдения. Это помогает снять напряжение.

Тётя Инна медленно повернулась, вытерла глаза краешком платка и села напротив Алисы.

— Прости, Алисочка. Ты приехала, а мы тебя встречаем такой атмосферой. Твой дядя... он всегда был сложным. После того как его уволили с завода, он сломался. И папа... папа его не поддерживал. Он говорил, что мужчина должен сам выбираться из ямы, а не ждать, что его вытащат.

— Это жестоко, — сказала Алиса. — Человеку нужна поддержка, особенно когда он теряет работу.

— Ты права, — тётя Инна кивнула, и в её голосе послышалась усталость человека, который признаёт правду, но не может её изменить. — Но папа был воспитан по-другому. Он считал, что жизнь — это борьба, и что слабым в ней не место. Он сам прошёл через многое. Войну. Голод. Он выжил. И он хотел, чтобы мы все были сильными.

— Но мама не выжила, — сказала Алиса.

Это вырвалось раньше, чем она успела подумать. Слова повисли в воздухе, как лезвия. Тётя Инна замерла с чашкой у губ. Денис поднял глаза и посмотрел на Алису с удивлением, смешанным с испугом.

— Алиса, — тихо сказала тётя Инна, ставя чашку на блюдце. — Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что мама умерла, когда мне было пять. И все говорят, что это был несчастный случай. Но я нашла записку, тётя Инна. Я нашла записку в её шкафу, когда мне было шестнадцать. Она написала: «Прости, что не оправдала». Ты знаешь об этой записке?

Тётя Инна побледнела. Её руки, которые только что держали чашку, упали на стол, и она сжала их в замок, будто молилась.

— Ты... ты нашла записку? — голос тёти Инны дрогнул. — Алиса, зачем ты её искала?

— Я не искала. Я случайно наткнулась, когда перебирала мамины вещи после того, как мы переехали в квартиру. Я не поняла тогда, что это значит. Но сейчас я начала думать. Мама не могла просто так умереть. Она была депрессивной, я знаю. Я помню, как она плакала по ночам. А дед — он говорил ей, что она недостаточно хороша?