Ника Леинберг – Анатомия вины (страница 2)

Он уснул.

Сон начался бесшумно.

Ему снилась лестница. Та самая, из холла, только во сне она уходила не вверх, а вниз, бесконечно разматываясь под ногами. Генри спускался, пересчитывая ступени. Он знал, что ступеней тридцать четыре, но счёт сбивался на двадцати. Ступени становились круче, уже, ступеньки крошились под ногами. Воздух холодел. Внизу горел свет. Не электрический — живой, дрожащий. Так горит свеча в глубоком подвале.

Он спускался долго. Может быть, час. Может быть, год. Наконец нога ступила на ровный пол.

Комната. Небольшая, без окон. Стены обиты войлоком, как в музыкальных классах. Посередине стоит женщина в бледно-голубом платье. Её лица не видно — только силуэт, размытый дрожащим светом. Она поднимает руку и кладёт ладонь на дверь. Не стучит. Просто держит.

Генри хочет подойти, но пол между ними растягивается, как резина. Он делает шаг — она отодвигается на два. Он кричит — она не слышит. Он пытается прочитать её имя по губам, но её губы неподвижны.

И тогда он слышит звук. Не из сна — из яви.

Скрип. Один, короткий, на грани слышимости. Так скрипит рассохшаяся половица под чьей-то ногой.

Генри открыл глаза.

Фонарь на тумбе ещё горел. Круг света на потолке не изменился. В спальне никого не было. Он приподнялся на локте и прислушался. Дом молчал. Ветер за окном шевелил кроны деревьев. Где-то далеко ухнула сова.

Генри сел, спустил ноги на пол. В висках стучало. Он потёр лицо ладонями и вдруг замер.

В углу комнаты, у двери, стояла тень. Высокая и тонкая. Пламя свечи (свечи? во сне была свеча) колебалось, и тень колебалась вместе с ним. Она не двигалась. Просто стояла. Очертаниями — женская фигура. Плечи, шея, голова, чуть склонённая набок, словно в немом вопросе.

Генри моргнул.

Тень осталась на месте.

Он смотрел на неё. Она смотрела на него — хотя глаз у тени не было. Воздух в комнате стал холоднее. Или это ему показалось. Генри попытался заговорить, но горло перехватило. Он знал этот силуэт. Знал этот наклон головы. Так стояла Элинор, когда ждала его поздно вечером, обхватив себя руками за плечи.

— Тебя нет, — сказал он вслух. Голос прозвучал хрипло и чуждо.

Тень не исчезла.

Генри встал. Медленно, как входят в ледяную воду. Сделал шаг к двери. Тень не двинулась. Ещё шаг. Ещё. Он протянул руку и коснулся стены, на которую падала тень. Штукатурка была холодной и шершавой. Ладонь легла прямо в центр тёмного пятна. Пальцы ощупали стену. Ничего. Краска. Папоротники.

Он отдёрнул руку и обернулся.

Фонарь на тумбе мигнул. Раз. Другой. На третий раз свет восстановился. Тень в углу исчезла. Её не было.

Генри стоял посреди комнаты и слушал, как колотится сердце. Прошла минута, может быть, две. Он заставил себя выдохнуть, подошёл к сумке, достал флягу с виски. Сделал глоток. Потом ещё один. Алкоголь обжёг горло и провалился в желудок тёплым комком.

Оптика. Всего лишь оптика. Свет фонаря, косой угол, истощение. Он архитектор и знает, как тени умеют врать.

Он лёг обратно в кровать и уже не гасил фонарь до самого рассвета.

Утро пришло серое и тихое. Дождь не шёл, но воздух был пропитан влагой настолько, что, казалось, её можно выжимать из простыней. Генри проснулся с тяжёлой головой и первым делом посмотрел в угол. Там было пусто. Разумеется, пусто. Он усмехнулся сам себе и начал день.

На дневной свет дом выглядел иначе. Ночью он был склепом, мавзолеем, декорацией к дрянному роману. Днём это было просто старое здание с плохой проводкой и протекающей крышей. Генри достал блокнот и принялся за обход, отмечая повреждения. Он делал это методично, как и всё в жизни: комната за комнатой, этаж за этажом.

Западное крыло, где находилась детская, он оставил напоследок.

Он не хотел туда идти. Не то чтобы боялся — он не верил в страх. Скорее, это походило на нежелание прикасаться к ране, которая затянулась тонкой коркой. За десять лет он ни разу не думал о детской иначе как об абстрактной точке на плане. Комната номер семнадцать. Площадь — двадцать четыре квадратных метра. Два окна. Смежная дверь в ванную. Технические характеристики, и ничего больше.

Но ближе к полудню он понял, что больше тянуть нельзя. Он должен осмотреть всё. Должен зафиксировать состояние конструкций, прежде чем приступать к сносу. Это профессиональный долг, а долг Генри чтил. По крайней мере, так он себе говорил.

Детская находилась в конце коридора на втором этаже, сразу за поворотом, где стена была обита деревянными панелями. Он помнил эти панели. В детстве они казались ему высоченными, до потолка. Сейчас он видел, что они доходят ему лишь до плеча. Дом рос вместе с тобой, а когда ты уезжал, сжимался обратно.

Дверь в детскую была закрыта. Не заперта — просто притворена. Он взялся за ручку — бронза, холодная, с выгравированным цветком лилии — и нажал. Дверь открылась бесшумно, и в нос ударил запах.

Лаванда и гарь.

Он замер на пороге. Лаванда — это саше, которые Элинор раскладывала по ящикам с детской одеждой. Гарь — это пожар. Прошло десять лет, а запах остался, впитался в дерево, в ткань, в обои. Время не стёрло его, а только смешало с пылью, и теперь этот коктейль стоял в воздухе плотной завесой.

Комната была меньше, чем он помнил. У окна — кровать под балдахином, покрытая выцветшим одеялом. На одеяле — вышитые зайцы. У стены — кукольный домик, точная копия Лунного камня. Отец заказал его у местного мастера в подарок на пятилетие. Генри помнил тот день. Помнил, как дочь хлопала в ладоши и кричала: «Папа, смотри, у меня теперь свой дом!» И как он ответил, не оборачиваясь: «Береги его».

Он отвернулся от кукольного домика и подошёл к столу.

Маленький письменный стол. Детский, из светлого дерева. На нём — разбросанные листы бумаги, карандаши, засохшая баночка с акварелью. И альбом. Тот самый. В толстой картонной обложке с нарисованным от руки цветком. Он открыл его.

Рисунки шли один за другим. Вот солнце с лучами-палочками. Вот кошка. Вот мама в синем платье. Вот папа — длинная фигура, достающая до верхнего края листа. На рисунках папа всегда был самым высоким. И всегда стоял либо у двери, либо у окна, либо в дверном проёме. Никогда — в центре. Генри переворачивал страницы, пока не дошёл до последней.

На последней странице был нарисован дом. Квадратный, с треугольной крышей. Из трубы идёт дым вбок. В окнах — жёлтый свет. У дверей — три фигурки. Синяя, розовая и крошечная. В углу — та самая надпись, которую он уже видел вчера в камине. «Папа, не запирай дверь».

Здесь она была написана не карандашом. Акварелью. Синей, как его пиджак.

Генри закрыл альбом. Положил на стол. Ровно, параллельно краю столешницы. Вышел из детской. Закрыл дверь.

И только в коридоре заметил, что у него дрожат пальцы. Не от страха — от того, другого, чему он не находил названия. Он сжал руку в кулак и стоял так, пока дрожь не унялась.

Обедать он не стал. Спустился в гостиную, развернул чертежи на чудом уцелевшем столике у окна и углубился в расчёты. Цифры его успокаивали. Кирпич, балки, углы обрушения. Мир, в котором всё подчинялось законам физики. Мир, где не было теней в углах и рисунков с надписями.

Через час он поднял голову. В комнате снова сгущался сумрак. День умирал так же быстро, как вчера. Генри потёр глаза и посмотрел в окно. Напротив, через лужайку, темнел сарай садовника. Он решил, что завтра осмотрит и его. А пока — ужин, фляга, сон.

Но когда он вышел в холл, то увидел то, чего не заметил утром.

Солнце садилось. Свет падал сквозь витраж над входной дверью — тот самый, с охотничьей сценой. Синие и алые стёкла бросали на пол цветные пятна. Но не это заставило его остановиться.

На стене, у подножия лестницы, там, где раньше висело зеркало, свет рисовал тени.

Это была игра закатного солнца, проходящего сквозь пыльный воздух и преломляющегося в остатках витражных стёкол. Генри понимал это. Понимал рассудком, ясно и трезво. Но то, что он видел на стене, имело очертания, слишком точные для простой пыли.

Женский силуэт. И детский, пониже.

Они стояли рядом, неподвижные, сотканные из света и пыли. Такие, какими он видел их в последний раз. Элинор, держащая за руку дочь. Она что-то говорила. Дочь плакала. А он стоял в дверях мастерской и говорил: «Я занят. Дайте мне закончить. Я закончу, и тогда мы поговорим. Дайте мне час».

Тени на стене медленно таяли. Солнце ушло за горизонт. Последний алый луч скользнул по штукатурке и погас. Генри остался в темноте.

Он не стал зажигать фонарь. Дошёл до лестницы на ощупь. Поднялся в спальню. Лёг. И долго лежал с открытыми глазами, слушая, как дом остывает, потрескивая старым деревом.

Где-то на грани сна и яви он снова услышал скрип. Но в этот раз не один. Целую последовательность. Словно кто-то медленно, очень медленно, поднимался по лестнице. Шаг. Пауза. Шаг. Пауза. Ближе. Ещё ближе.

Генри не шевелился. Он слушал, как шаги достигают площадки второго этажа и останавливаются. Прямо за дверью. Тишина.

Потом — тихий, едва слышный вздох. Не его. Не ветра. Женский. Усталый. Так вздыхают, когда опускают руку, которой только что безнадёжно стучали в запертую дверь.

Он сел в кровати.

— Кто здесь? — спросил он в темноту.

Ответа не было. Дом молчал. Ветер за окном утих. И в этой тишине Генри вдруг понял, что ответ ему не нужен. Он знал, кто там. Он знал это всегда.