Ник Тарасов – Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5 (страница 53)

— А это они и есть, Игнат, — отозвался я, ставя кружку на перила. — Похороны их амбиций.

Кортеж Демидова впечатлял. Три кареты. Не легкие дорожные брички, а тяжелые, основательные возки, запряженные четверками лошадей. Лакированные бока, гербы на дверцах, кучера в ливреях, которые уже успели забрызгаться грязью по самые уши. Они смотрелись здесь, среди тайги, угольных куч и дымящих труб, так же неуместно, как балерина в забое.

Первая карета остановилась, и лакей (бедолага, спрыгнул прямо в жирную, чавкающую лужу) распахнул дверцу.

Сначала показалась трость с набалдашником из слоновой кости. Потом блестящий сапог. И, наконец, сам Павел Николаевич Демидов.

Он выглядел… собранным. Передо мной стоял Хозяин. Одет с иголочки, лицо каменное, взгляд цепкий, колючий. Он приехал не сдаваться, а искать пятна на солнце, чтобы ткнуть меня носом в любую мелочь и сказать: «Ага! Я же говорил! Твои игрушки — пшик!».

Следом из двух других карет выгрузился «десант».

Три старика.

Я чуть не присвистнул. Это были не просто мастера. Это были, мать их, патриархи. Хранители Скреп.

Первый — кряжистый, широкий, как дубовый пень, с бородой, в которой можно было спрятать пару контрабандистов. Он смотрел на мои постройки так, словно увидел Содом и Гоморру в одном флаконе.

Второй — сухой, жилистый, с длинным носом и бегающими глазками. Этот напоминал старого бухгалтера, который знает, где украдена каждая копейка, потому что сам её и украл.

Третий был самым колоритным. Высокий, сгорбленный, с лицом фанатика-старовера, готового сжечь себя в срубе, лишь бы не креститься тремя перстами. В руках он сжимал шапку так, будто хотел её задушить.

— Андрей Петрович, — кивнул Демидов, подходя к крыльцу. Тон сухой, официальный. Никаких «племянничков».

— Павел Николаевич, — я спустился на одну ступеньку, но руку жать не спешил. — Вижу, вы привезли тяжелую артиллерию.

Демидов обернулся к своей свите.

— Знакомься. Илья Кузьмич, главный мастер Невьянского завода. Савва Лукич, хранитель рецептур Нижнего Тагила. И Прокопий Федорович… он отвечает за прокат уже сорок лет.

«Старая гвардия», — подумал я. Люди, которые молятся на цвет пламени и плюют в тигель на удачу.

— Рад видеть, — соврал я. — Надеюсь, господа не очень растряслись в дороге? У нас тут, знаете ли, не Невский проспект. У нас тут производство.

Илья Кузьмич, тот, что похож на пень, сплюнул в сторону.

— Производство… — прогудел он басом, от которого завибрировали стекла в конторе. — Дым да срам. Железо тишину любит. А у тебя грохот, как в преисподней.

— Железо любит жар и точный расчет, отец, — парировал я. — А тишина хороша на кладбище. Прошу.

Я широким жестом пригласил их на территорию.

Это была моя сцена. Мой театр. И актеры уже знали свои роли.

Первое, что бросалось в глаза — идеальный порядок. Никакого мусора. Инструмент сложен, дорожки (гати, проложенные досками) чисты.

— Чистенько… — процедил Савва Лукич, тот, что сухой. — Небось, к приезду мели? На показуху?

— У нас так всегда, — спокойно ответил я. — Грязь под ногами — грязь в голове. А грязь в голове — брак в литье.

В этот момент ожила радиорубка. Через открытое окно было слышно, как трещит разрядник.

ТРРЯСЬ! ТРРЯСЬ-ТРРЯСЬ!

Старики вздрогнули и перекрестились. Прокопий Федорович побледнел.

— Свят-свят! Что за бесовщина?

— Связь, — бросил я.

Из рубки высунулась голова Аньки.

— Андрей Петрович! С «Змеиного» передают! Помпа номер два вышла на режим. Давление в котле шесть атмосфер, подача воды стабильная. Просят добро на увеличение выборки грунта.

Я достал карманные часы. Щелкнул крышкой.

— Передай: добро. И пусть там посмотрят сальники. Прокладка новая, может травить.

— Есть! — Аня исчезла, и снова затрещала искра.

Демидов смотрел на меня, прищурившись. Он понимал. Он слышал про это когда приезжал Опперман. А вот его «гвардия» была в шоке.

— Это ж как? — прошептал Илья Кузьмич. — «Змеиный» — это ж семь верст лесом… Ты что, голос туда послал?

— Мысль, Илья Кузьмич. Я послал туда мысль. Быстрее, чем летит пуля. Пока вы шлете гонца с запиской, и он пьет чай на полдороге, я уже знаю, сколько угля сожгли и сколько руды подняли. Это называется управление.

Мы двинулись дальше. К сердцу прииска. К насосной станции.

Там ритмично, с тяжелым уханьем работала паровая машина. Огромный маховик крутился, блестя смазкой. Шатуны ходили туда-сюда с гипнотической точностью. Вода из шахты лилась широким, мощным потоком в отводной желоб.

Рабочие вокруг машины не суетились. Они делали свое дело спокойно и размеренно. Парень в чистой рубахе ходил с масленкой, смазывая узлы. Никто не орал, не матерился, не бил лошадей.

— Машина… — Прокопий Федорович подошел ближе, глядя на маховик с суеверным ужасом. — Бездушная железяка. Она ж не чувствует. Руда — она живая. Ей руки нужны, тепло человеческое. А тут… пар да поршни. Мертвое оно.

— Мертвое? — я усмехнулся. — Подойди, отец. Положи руку на цилиндр. Только не обожгись.

Он опасливо протянул руку, коснулся теплого металла кожуха. Вибрация машины передалась ему.

— Эта «мертвая» железяка, Прокопий Федорович, делает работу за пятьдесят твоих мужиков с ведрами. Она не устает. Не пьет. Не просит выходных. И она дает мне сухую шахту на глубине, где твои «живые» руки уже коченеют от ледяной воды.

Демидов молчал. Он смотрел на манометр. На стрелку, которая стояла как влитая. Он понимал: это стабильность. То, чего у него не было.

— А теперь — главное блюдо, — сказал я.

В этот момент земля дрогнула.

Из-за поворота, со стороны лесосеки, показался «Ерофеич».

Мой любимый монстр. Угловатый, страшный, обшитый клепаными листами, похожий на броненосец, который заблудился и выполз на сушу. Из трубы валил густой черный дым. Гусеницы с лязгом и хрустом перемалывали весеннюю грязь, оставляя за собой ровную колею, в которой можно было хоронить надежды конкурентов.

Но главное было не в самом вездеходе. Главное было в том, что он тащил.

На прицепе, на огромных волокушах, лежала гора бревен. Стволов двадцать вековых елей. Груз, который потребовал бы десятка подвод и взмыленных, падающих от натуги лошадей.

«Ерофеич» тащил их играючи. Он рычал, пыхтел паром, но пёр вперед с неумолимостью ледника.

Фома сидел на верхотуре, за рычагами, с видом императора Вселенной. Увидев нас, он дернул шнур гудка.

ТУУУУУУ-У-У!!!

Рев парового свистка перекрыл все звуки тайги. Вороны с карканьем взлетели с елей.

Лошади в кортеже Демидова, стоявшие у ворот, забились в упряжи, храпя и кося налитыми кровью глазами. Кучера повисли на вожжах, матерясь на чем свет стоит, пытаясь удержать обезумевших животных.

А «Ерофеич» просто прополз мимо нас, обдав волной жара.

Старики стояли, открыв рты. Савва Лукич крестился мелкими, частыми движениями. Илья Кузьмич теребил бороду так, что казалось, сейчас вырвет клок.

— Господи Иисусе… — прошептал он. — Антихристов конь.

— Это не Антихрист, Илья Кузьмич, — я подошел к ним вплотную, перекрикивая удаляющийся лязг гусениц. — Это двадцать пять паровых лошадей в одной упряжке. Которые едят уголь, а не овес. И которые не сдохнут от надрыва.

Я повернулся к Демидову. Он стоял бледный, но его глаза горели. Он не смотрел на «Ерофеича» как на чудо. Он смотрел на него как купец. Он считал. Кубики леса. Время доставки.

— Ну что, Павел Николаевич? — спросил я тихо, когда грохот немного стих. — Будем дальше книги прадедов листать и искать «душу металла»? Или признаем, что мир изменился?

Демидов медленно перевел взгляд на меня.

— Это… убедительно, — выдавил он. — Но железо… Качество самого железа. Машина может возить бревна. Но варить сталь? Сталь требует чутья!