Ник Тарасов – Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5 (страница 38)

Сначала оружие. Я поднял штуцер. Английский нарезной карабин. «Ригби» или что-то похожее, штучной работы. Прицел — стекло чистейшее. С таким можно белке в глаз попасть за триста метров.

— Дорогая игрушка, — присвистнул Митька. — Целое состояние стоит.

— Не игрушка, а улика, — отрезал я.

Потом одежда. Под грязным маскхалатом обнаружился добротный суконный костюм. Европейский крой. Не уральский армяк, и не казенный мундир. В карманах — мелочь. Серебряные монеты, не рубли — талеры. И часы. Золотой брегет с монограммой, но стертой, заполированной специально.

— Андрей Петрович, — позвал Игнат. Он распарывал подкладку пиджака ножом. — Глянь-ка. Тут что-то жесткое вшито.

Он с треском рванул ткань.

На свет показался плоский пакет, завернутый в промасленную бумагу. Водонепроницаемый. Умница, покойничек. Знал, что в болотах бывает сыро.

Я взял пакет. Руки дрожали. Не от холода — от предчувствия.

Развернул бумагу. Внутри лежали два сложенных листа.

Первый — плотная, желтоватая бумага с тиснением. Письмо. Без подписи, без обращения. Сухой, деловой почерк.

«Объект: рост средний, телосложение крепкое. Особые приметы: шрам на левом запястье (ожог), говорит странно, использует непонятные слова. Часто бывает на передней площадке паровой машины. Стрелять наверняка. Свидетелей не оставлять. Оплата по предъявлении векселя».

Это была ориентировка на меня. Точная, детальная. Кто-то очень внимательно наблюдал за мной.

Я развернул второй лист.

Это был банковский вексель. На предъявителя. Сумма, от которой у нормального человека глаза на лоб полезут. Десять тысяч рублей ассигнациями. За мою голову давали как за генерала вражеской армии.

Но главное было внизу.

Подпись.

Размашистая, властная, с завитушками, которые ни с чем не спутаешь. Я видел эту подпись на документах в горной канцелярии. Я видел её на исках, которые подавали против меня.

«П. Н. Демидов»

Павел Николаевич Демидов.

Я смотрел на эту бумажку, и буквы плясали перед глазами. Это было не просто доказательство. Это был гвоздь. Гвоздь в крышку гроба одного из самых влиятельных людей империи.

Он не просто нанял бандитов. Он лично подписал смертный приговор, оставив свой автограф наемному убийце. Скорее всего, иностранец потребовал гарантий. «Бумага с подписью — или я никуда не еду». И загнанный в угол, обезумевший от злости и унижения Демидов дал ему эту бумагу.

— Ну что там, Петрович? — спросил Митька, заглядывая через плечо. — Кто заказчик-то?

Я медленно свернул документы и спрятал их во внутренний карман, поближе к сердцу.

— Демидов, — выдохнул я. Пар вырвался изо рта белым облаком. — Сам Павел Николаевич.

По толпе казаков и артельщиков прошел гул. Демидов здесь был фигурой мифической. Почти богом. Злым, жестоким, но недосягаемым. Убить его человека — это одно. Но обвинить самого Хозяина Горы…

— И что теперь? — тихо спросил Игнат. — Нам теперь всем каюк? Он же нас сотрет.

Я посмотрел на труп наемника. Лицо его уже посинело, глаза остекленели, уставившись в небо с немым укором. Он был инструментом. Дорогим, смертоносным, но сломанным.

А я был жив. И в моем кармане лежал динамит, способный снести фундамент демидовской империи.

Мне не было радостно. Не было триумфа, не хотелось кричать «победа» или танцевать джигу. Внутри была только гулкая, звериная пустота. Опустошение.

Мы победили, но какой ценой? Савельев с дыркой в спине. Двое раненых казаков здесь. Это болото, пропитанное кровью.

— Сотрет? — переспросил я, и мой голос прозвучал чужим, стальным скрежетом. — Нет, Игнат. Теперь стирать будем мы.

Я повернулся к своим людям.

— Грузите тело. Осторожно, не потеряйте ничего. Винтовку мне. Ванька, отбивай Степану: «Дичь взята. Лиса в капкане. Доказательства на руках».

— Сворачиваемся, — бросил я, не оборачиваясь. — Игра закончилась. Дальше суд.

Я сжал приклад трофейной винтовки. Вексель в кармане жег грудь.

Всё. Точка. Теперь у меня есть не только право защищаться. Теперь у меня есть право карать. И я воспользуюсь им сполна.

Поездка к Демидову напоминала не визит вежливости, а карательную экспедицию. Только вместо пушек мы везли бумагу. Один маленький, засаленный листок, который весил больше, чем весь золотой запас моей артели.

«Ерофеич» остался в лагере — пугать своим видом тайгу и вогулов. В Екатеринбург мы въезжали на санях, запряженных тройкой лощеных вороных, которых Игнат где-то «реквизировал» (читать: арендовал за бешеные деньги, пользуясь моим кошельком).

Я, Игнат, Фома и Аня. Плюс десяток пластунов из «волков», которые незаметно рассосались по периметру особняка Демидовых еще до того, как мы подъехали к парадному входу.

Особняк Павла Николаевича сиял огнями. Там, похоже, готовились к очередному балу или приему. Музыка, лакеи в ливреях, кареты, запряженные лошадьми, каждая из которых стоила как небольшая деревня вместе с крепостными.

— Красиво живут, сволочи, — сплюнул Игнат, поправляя под тулупом кобуру с оружием. — А мы за углем хрен пойми куда катаемся.

— Скоро посчитаемся, — процедил я, стряхивая снег с воротника. — Ванька, ты с нами. Держись за моей спиной. Если что начнется — падай на пол и ори как резаный, чтобы отвлечь внимание.

— Понял, Андрей Петрович! — мальчишка кивнул.

Мы поднялись по мраморной лестнице. Швейцар в треуголке, увидев нашу компанию — меня в добротном, но все же таежном тулупе, Аню в дорожном платье и двух угрюмых мужиков с явным отпечатком «не влезай — убьет» на лицах, — попытался преградить путь своим накрахмаленным телом — видать, кто-то из новеньких, раз Анну не узнал.

— Господа, вход только по пригласительным…

Игнат молча, без лишних движений, сдвинул его плечом. Швейцар отлетел к колонне, как кегля.

— Мы не в гости, — буркнул унтер. — Мы к хозяину. С докладом.

— Барин занят! У них совещание с господами из министерства! — заверещал лакей, пытаясь сохранить лицо (и, возможно, зубы).

— Вот и отлично, — я улыбнулся самой плотоядной улыбкой, на которую был способен. — Министерству будет интересно послушать.

Мы распахнули двойные дубовые двери кабинета.

Демидов сидел во главе длинного стола из красного дерева. Вокруг — человек пять важных господ в сюртуках и мундирах, с бокалами коньяка в руках. Дым сигар висел под потолком густыми слоями. Павел Николаевич что-то вещал, вальяжно откинувшись в кресле, поигрывая золотой цепочкой часов.

При нашем появлении в кабинете повисла тишина. Такая, что было слышно, как тикают напольные часы в углу.

— Что за… — начал было один из чиновников, но осекся, увидев лицо Игната.

Демидов медленно, очень медленно поставил бокал на стол. Его лицо еще не выражало страха — только крайнее недоумение и растущее раздражение.

— Воронов? — его брови поползли вверх. — Ты? И… Анна?

— Представьте себе! Живее всех живых, Павел Николаевич, — я прошел к столу, не снимая шапки. Мои сапоги оставляли грязные следы на персидском ковре, но мне было плевать. — Извините, что без стука. Дверь у вас тугая, пришлось с ноги.

— Вон, — тихо сказал Демидов. — Вон отсюда, чернь. Иначе я прикажу спустить собак.

— Собак ваших я уже видел, — я сунул руку во внутренний карман. — Но, боюсь, у них несварение желудка.

Демидов побледнел. Едва заметно, но я увидел, как дернулся уголок его рта.

— Господа, — я обвел взглядом присутствующих чиновников. — Прошу прощения, но у нас с Павлом Николаевичем семейный разговор.

— Это возмутительно! — вскочил какой-то толстяк с бакенбардами. — Я вызову полицмейстера!

— Сидеть! — рявкнул Игнат так, что хрусталь в серванте звякнул.

Толстяк плюхнулся обратно в кресло, хватая ртом воздух, как рыба на берегу.

Я подошел к Демидову вплотную. Наклонился над столом, глядя ему прямо в глаза. Я чувствовал запах его дорогого одеколона и табака. И запах страха, который начинал пробиваться сквозь этот лоск.

— У меня для вас подарок, дядя, — сказал я, нарочито выделив последнее слово.