Ник Тарасов – Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5 (страница 28)

— Поехали, — ответил я. — Завтра… или уже сегодня утром и поедем!

Настал день «Х». Или, как окрестили его мужики, день «Ерофеича».

Имя прилипло само собой, как банный лист к заднице. Когда мы, шатаясь от усталости, закончили шплинтовку последней гусеницы, Архип огладил клепаный бок котла своей ручищей и задумчиво пробасил:

— Ну вылитый мой дед Ерофей. Такой же угрюмый, пузатый, и перегаром от него несет за версту. Еще и тяжелый на подъем, зараза.

Артель грохнула смехом — нервным, истеричным, но искренним. Так наш «паровой танк» обрел имя. И теперь «Ерофеич» стоял на высоких стапелях из бруса, нависая над нами, как чугунный идол, требующий жертвоприношений.

По расчетам Анны — четыре тонны. Двести пятьдесят пудов, если говорить на местном наречии. Четыре тонны железа, дуба, воды и амбиций, которые нужно было спустить с метровой высоты на грешную землю, не перевернув и не раздавив половину сборной команды.

— Веревки проверили? — хрипло спросил я, обходя монстра по кругу в десятый раз.

— Пенька новая, просмоленная, — отозвался Яков, который, кажется, постарел за эту ночь лет на пять. — Блоки смазаны.

— Клинья?

— На месте.

— Ну, с Богом.

Операция предстояла почище нейрохирургии. Кранов у нас не было. Домкратов гидравлических — тоже. Была только физика за седьмой класс, система рычагов и грубая мужицкая сила.

План был прост и опасен, как бритва: мы подводим под гусеницы наклонные аппарели, сбиваем страховочные тумбы и на тросах, через полиспасты, медленно стравливаем махину вниз. Ошибка в синхронности — и «Ерофеич» клюнет носом, завалится на бок и превратит наши мечты (и пару человек) в мокрое место.

Я встал на ящик из-под гвоздей, чтобы видеть всю площадку. Голос я сорвал еще вчера, поэтому теперь сипел, как Дарт Вейдер с ларингитом, но меня слышали.

— Слушай мою команду! Без суеты! Кто дернет раньше времени — лично руки оторву и к котлу приварю!

Анна стояла чуть в стороне, прижимая к груди планшетку с расчетами развесовки. Она была бледнее снега. Кусала губы так, что, казалось, вот-вот пойдет кровь. Я понимал её: там, на бумаге, все сходилось. Центр тяжести, векторы сил, углы наклона. Но бумага терпит все, а чугун ошибок не прощает.

Она поймала мой взгляд. В её глазах плескался животный ужас пополам с решимостью камикадзе. Я подмигнул ей. Вышло криво, наверное, похоже на нервный тик, но она слабо кивнула в ответ.

— По местам! — скомандовал я, вскидывая руку.

Двадцать мужиков навалились на канаты. Архип с кувалдой встал у головных клиньев.

— Тянем помалу! Натягивай!

Веревки заскрипели, натягиваясь, как струны. Деревянные балки стапеля застонали, принимая вес машины. «Ерофеич» дрогнул, словно просыпаясь.

— Архип, выбивай!

Удар. Еще удар.

Передние чурбаки-подпорки отлетели в сторону. Теперь нос машины висел на канатах и задних опорах.

— Трав-и-и-и! — заорал я. — По полсажени! Синхронно! Левый борт, не отставать!

Машина накренилась. Медленно, неохотно она поползла носом вниз, на аппарели. Скрип стоял такой, что закладывало уши. Казалось, самому воздуху больно от этого звука.

Я смотрел на гусеницы. Дубовые траки с железными клыками коснулись наклонных бревен.

— Есть контакт! — выдохнул Сенька.

— Теперь задницу! — скомандовал я. — Подводи ваги! Снимаем с тумб!

Это был самый критический момент. Перенос веса. Машина сейчас балансировала, как канатоходец.

Внезапно раздался звук, похожий на пистолетный выстрел. Сухой, резкий треск.

— Стой!!! — завизжала Анна, и её голос сорвался на фальцет.

Я увидел это, как в замедленной съемке. Правая задняя опора — толстенный сосновый брус — пошла трещиной. Скрытый, внутренний сучок. Гнильца, которую мы проглядели.

Брус лопнул.

«Ерофеич» ухнул правой стороной вниз.

Рывок был страшный. Канаты на правом борту лопнули с пушечным хлопком, хлестнув по воздуху. Мужиков, державших их, швырнуло в сугроб.

Машина начала валиться на бок. Медленно, неотвратимо, как падающая башня.

Центр тяжести смещался. Еще секунда — и четыре тонны железа рухнут с полуметровой высоты на бок, сминая подвеску, котел, трубы… Это конец. Мы его не поднимем. Мы сломаем всё, что строили всё это время.

В голове щелкнуло. Ясно и без эмоций.

Вектор силы. Угол падения. Чтобы выровнять его, нужно убрать опору с другой стороны. Мгновенно. Резко. Дать ему упасть плашмя, а не кувырком.

— Прочь! — заорал я, спрыгивая с ящика.

Я не думал. Я просто увидел единственный шанс. Левая задняя опора все еще держала угол, заставляя машину опрокидываться дальше. Её надо было убрать. Выбить клин.

Я рванул вперед, прямо под накренившийся борт многотонной смерти.

— Андрей, нет!!!

Крик Анны резанул по нервам, но я уже был в зоне поражения. Я видел над собой черное, маслянистое днище, видел заклепки, которые мы клепали вчера. Оно надвигалось на меня, закрывая небо.

Валявшаяся в снегу кувалда Архипа перекочевала в руку по ходу движения. Тяжелая, пудовая.

Я перехватил рукоять, вкладывая в замах всё отчаяние, всю злость, всю свою жизнь, которая сейчас висела на волоске.

— А-а-а-а!

Удар.

Деревянный клин, державший левую опору, вылетел пулей. Балка, потеряв упор, спружинила и отскочила.

«Ерофеич» потерял последнюю точку опоры.

Я прыгнул в сторону, вжимаясь лицом в колючий снег, перекатываясь, пытаясь уйти из-под удара воздушной волны.

БУМ!

Земля подпрыгнула. Меня подбросило, зубы клацнули так, что я прикусил язык до крови. Снежная пыль взметнулась белым облаком, накрывая всё вокруг. Грохот удара отдался в печенках, в каждом позвонке.

Потом наступила тишина. Глухая, звенящая. Слышно было только, как сипит пар из предохранительного клапана.

Я лежал, уткнувшись носом в рукав, и боялся открыть глаза.

Он перевернулся? Разбился?

— Живой… — прошептал кто-то рядом.

Я поднял голову, сплевывая красную слюну на снег.

«Ерофеич» стоял.

Он не перевернулся. Он стоял на своих деревянных лапах, ровно, гордо, по брюхо в облаке снежной пыли. Снег под ним просел, спрессовался, но… держал! Он не провалился до земли! Он не утонул!

Мои широченные гусеницы, над которыми мы корпели, проваривая их в масле, сработали как снегоступы. Четыре тонны распределились по площади, и давление на грунт оказалось не больше, чем у лыжника.

— Стоит… — просипел я, чувствуя, как начинает колотиться сердце — только сейчас, запоздало догоняя события.

Ко мне подбежала Анна. Она упала на колени прямо в сугроб, хватая меня за плечи, тряся, ощупывая лицо дрожащими руками.

— Ты идиот, псих! Ты сумасшедший! — кричала она, и по её щекам текли слезы. — Тебя же могло… всмятку!