Ник Тарасов – Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5 (страница 20)

Мы с Игнатам рубили медный куб на полосы. Архип формовал листы для котла. Аня… Аня была везде. Она с чертежами в руках бегала от горна к токарному станку, периодически что то объясняя и споря с мастерами.

Но оставалась главная проблема. Гусеницы.

Чертежи были красивые, но металла не хватало катастрофически. Если мы сделаем траки целиком из стали, они будут весить столько, что машина провалится до центра Земли. Да и не хватит нам железа, даже с учетом ночной плавки.

Я стоял над верстаком, вертя в руках тяжелый стальной трак, который Архип вылил «на пробу». Хороший, надежный. Но тяжелый, зараза.

— Не потянет, — пробормотал я. — Разорвет цепь.

Взгляд упал на кучу дубовых чурбаков, заготовленных для хозяйственных нужд. Дуб. Текстура плотная, тяжелый. Как раз то, что нужно.

— Эврика! — хлопнул я себя по лбу. — Архип! Брось молот!

Кузнец подошел, тяжело дыша.

— Чего еще, Петрович?

— Траки. Мы не будем делать их железными.

— Из соломы сплетем? — огрызнулся он.

— Из дуба, — парировал я.

Я схватил уголек и начал чертить прямо на верстаке, поверх копоти.

— Смотри. Основа — дубовая плаха. Толстая, вершка в два. Она держит вес. Она не мёрзнет, снег к ней не липнет так, как к железу. А железо пустим только по краям — окантовку. И грунтозацепы — стальные скобы.

— Хм… — Архип прищурился. — Дерево внутри, железо снаружи?

— Именно! Композит, мать его! Вес снижаем втрое! Железа экономим пудов сорок! А прочность… дуб на сжатие держит как бетон. Главное — в металл его заковать, чтобы не кололся.

Архип почесал лысину, оставляя на ней сажный след.

— Деревянные башмаки… А что? Может и сдюжит. Санные полозья же делаем с подрезом. Давай пробовать. Зови плотников, пусть плахи тешут, а мы скобы нагнем. Ободное железо еще осталось.

И работа закрутилась с новой силой.

Визжали пилы, вгрызаясь в дуб. Звенел металл, обнимая дерево раскаленными полосами. Запах паленой древесины (когда набивали горячее железо на дуб) смешивался с запахом каленого металла.

Я потерял счет времени. День за окном сменялся ночью, потом, кажется, снова наступало серое утро. Я спал урывками, по двадцать минут, прислонившись к стене цеха, под грохот молотов, который стал для меня колыбельной.

Мы были одержимы. Идея «парового зверя» перестала быть просто инженерной задачей. Она стала вызовом. Вызовом природе, а возможно даже самому дьяволу. Мы строили Ковчег, который должен вывезти нас из ледяного плена.

К концу вторых суток я уже едва держался на ногах. Руки были в ссадинах и ожогах, лицо покрыто коркой копоти, которую не брало даже мыло. Горло саднило от дыма и команд.

Я вышел из цеха, чтобы глотнуть морозного воздуха. Тишина ночи оглушила после цехового грохота. Звезды висели низко, колючие и равнодушные.

Пошатываясь, я добрел до своей конторы. Ноги гудели, спина не разгибалась. Хотелось просто упасть лицом в подушку и выключиться.

Я толкнул дверь. Тепло печки обняло меня, как пуховое одеяло.

На столе, среди вороха чертежей и огарышей свечей, стояла большая глиняная кружка, накрытая блюдцем. А рядом белел клочок бумаги.

Я подошел, стянул варежки зубами (руки не слушались). Поднял блюдце.

В лицо ударил аромат меда, трав и пряностей. Сбитень. Горячий, густой сбитень.

Я взял бумажку. Почерк был летящим, с острыми росчерками.

«Железо гнётся, Андрей. А ты — нет. Пей, пока горячо. Мы сможем. А.»

Всего пара строк. Никакой лирики, никаких признаний. Но в этот момент этот клочок бумаги весил для меня больше, чем все патенты мира.

Я сделал глоток. Горячая, сладкая волна прокатилась по пищеводу, взрываясь теплом в желудке. Усталость никуда не делась, но она перестала быть свинцовой. Она стала… осмысленной.

— Сможем, Аня, — прошептал я в тишину комнаты, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в улыбке. — Куда мы денемся. Мы же русские инженеры. Мы и на деревянных гусеницах в рай въедем.

Посреди расчищенной площадки нашего цеха, на козлах, возвышалось «сердце» будущего зверя. Котел. Мы сварили его из того, что было, скрестив бульдога с носорогом: прокат, медные заплатки из самогонного куба и километры нервов. Он был уродлив, черен от графитовой смазки и пугающе огромен.

— Двенадцать атмосфер, Андрей Петрович, — голос Раевского дрожал, и я не мог его винить. — Это безумие. Английские локомобили — вроде на четырех. Двенадцать — это не давление. Это бомба.

Молодой инженер стоял, вцепившись в борт верстака. Очки сползли на кончик носа, но поправлять он их не спешил.

— На четырех мы не уедем, Саша, — я затягивал последний болт на фланце, чувствуя, как гаечный ключ скользит в промасленной рукавице. — На четырех мы будем ползти, как беременная черепаха. А нам нужно тащить триста пудов угля через сугробы. Мне нужна мощь. Мне нужен рывок.

— Клепки не выдержат! — почти выкрикнул Раевский. — Шов на коллекторе… мы же его вручную били! Если рванет — от цеха останется воронка, а нас со стен будут соскребать ложкой!

Я спрыгнул с подмостков, вытирая лицо рукавом. Сажа размазалась, превращая меня в подобие негра с плантации.

— Не рванет. Аня пересчитала запас прочности.

— Анна Сергеевна считала идеальный металл! — не унимался Раевский. — А у нас… у нас «франкенштейн»!

— Хватит истерик, — отрезал я, хотя внутри у самого холодело. — Начинаем опрессовку. Архип, воду давай.

Мы начали качать.

Ручной насос сипел и хлюпал, загоняя ледяную воду в чрево железного монстра. Сначала звук был пустым, гулким, как удар в бочку. Потом, по мере заполнения, металл начал «петь». Глухие, утробные звуки, щелчки, стоны остывающего на морозе железа, в которое вливали жизнь.

В цеху повисла тишина, какую можно услышать только перед расстрелом или перед первым вздохом новорожденного. Десятки мужиков, столпившихся у стен, замерли. Никто не курил, никто не шептался. Все смотрели на манометр — примитивный прибор, который мы с Яковом собрали из U-образной трубки, откалибровав по моим расчетам.

— Уровень на максимуме, — глухо сказал Архип, отступая от горловины. — Задраивай люк, Петрович.

Я закрутил вентиль. Теперь система была замкнута.

— Разжигай, — скомандовал я.

Под «брюхом» котла, в топке, затанцевали языки пламени. Мы использовали тот самый антрацит, ради которого все это и затевалось. Я сжигал драгоценное топливо, чтобы проверить, сможем ли мы привезти еще. Ирония судьбы.

Вода внутри начала нагреваться. Физика — бессердечная стерва. Нагреваясь в замкнутом объеме, вода расширяется. Давление пошло вверх.

Первые деления нашего столбика проскочило резво. Две атмосферы. Три.

Котел, до этого молчаливый и холодный, начал оживать. Он потрескивал, как сухие дрова в костре. Металл расширялся, выбирая микроскопические зазоры в клепках. Каждый такой щелчок бил по нервам, как выстрел.

— Пять, — прошептал Раевский, не сводя глаз с трубки.

На пяти атмосферах появился первый свищ. Тоненькая, как игла, струйка пара с шипением вырвалась из-под фланца.

— Стоп! — дернулся Архип.

— Стоять! — рявкнул я. — Это ерунда. Прокладка садится. Течь не критичная. Давай дальше!

Шесть. Семь.

Звуки изменились. Теперь это был не треск, а низкий, давящий гул. Казалось, воздух в цеху сгустился. Стенки котла вибрировали, передавая дрожь в пол, в подошвы сапог и все это отдавалось прямо в позвоночник.

— Восемь… — голос Раевского сорвался на фальцет. — Андрей Петрович, хватит! Это предел!

— Десять! — заорал я, перекрывая гул топки. — Мне нужно двенадцать! Кидай уголь, Архип!

Манометр полз вверх медленно, издевательски медленно. Красная метка, которую я нарисовал суриком на трубке, приближалась.

Десять с половиной.

В этот момент раздался звук, от которого у меня волосы встали дыбом даже под шапкой.

Скрип. Протяжный, жалобный скрежет металла о металл. Словно кто-то огромный проводил гвоздем по стеклу.