Ник Тарасов – Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5 (страница 22)

— Не надо! — её голос сорвался, прозвучав резко и испуганно. — Не смотри. Я грязная, как… как кочегар.

— А я чистый, как ангел небесный? — усмехнулся я, проводя ладонью по своему лицу и чувствуя, как на пальцах остаётся жирная сажа. — Мы тут все одной мазью мазаны, Аня. Покажи руки.

— Нет.

— Это приказ врача.

— Ты здесь не врач, ты инженер. Иди командуй гайками.

Она огрызалась, как затравленный зверек, но я видел, как дрожит её нижняя губа. Дворянская гордость трещала по швам, уступая место простой человеческой боли и стыду. Стыду за то, что барышня из высшего света выглядит сейчас хуже, чем портовая прачка.

Я не стал спорить. Просто шагнул к ней вплотную, отсекая путь к отступлению, мягко, но настойчиво взял её за плечи и развернул к выходу из цеха.

— Отпусти! — шикнула она, но сопротивлялась вяло. Больше для видимости.

— Идем.

Мы вышли на морозный воздух, но я не дал ей остановиться. Протащил через двор, мимо глазеющих часовых, прямо к двери старой караулки, которую мы временно приспособили под лазарет для лёгких травм. Там сейчас было пусто — всех «тяжёлых» Арсеньев увёз, а новые пока не поступали, слава богу.

Внутри было тепло и пахло сушеными травами — наследство Марфы. Я усадил Анну на грубую деревянную скамью, а сам метнулся к шкафчику, где хранил свой неприкосновенный запас.

Спирт. Чистые бинты. И моя гордость — баночка с мазью на основе барсучьего жира, живицы и прополиса. Местный аналог «Спасателя», только вонючий страшно.

Я пододвинул табурет, сел напротив неё и протянул руку ладонью вверх.

— Давай сюда.

Она помедлила секунду, кусая губы, потом медленно, неохотно вытащила руки из рукавов.

У меня сжалось сердце.

Это были руки пианистки, которую заставили копать траншеи. Тонкие, аристократические пальцы с идеальной формой ногтевой пластины были сбиты в кровь. Костяшки ободраны о ржавый металл, кожа покраснела и шелушилась от едкого технического масла и ледяной воды. На подушечках — волдыри от ожогов о горячий металл.

Я поднял взгляд на неё. Анна сидела, отвернувшись к стене, и по её грязной щеке катилась слеза, оставляя светлую дорожку на саже.

— Боже мой, Аня… — прошептал я. — Зачем ты полезла туда голыми руками?

— Перчатки скользили, — глухо ответила она, не глядя на меня. — Я не могла удержать гайку.

Я осторожно, боясь причинить боль, взял её левую руку. Она была ледяной. Мои собственные ладони — грубые, мозолистые — казались на фоне её хрупких пальцев медвежьими лапами.

— Сейчас будет немного щипать, — предупредил я, макая ватный тампон в спирт.

Она втянула воздух сквозь зубы, когда спирт коснулся ссадины, но не отдернула руку. Только плечи напряглись.

— Терпи, моя хорошая. Терпи. Ты же у меня герой. Ты же «зверя» удержала.

Я обрабатывал каждый палец, каждую царапину с тщательностью ювелира. Смывал грязь, дезинфицировал. Это было странное чувство. Интимное. Куда более личное, чем если бы я увидел её раздетой. Здесь, в этих израненных руках, была вся её душа — обнажённая, уязвимая, пожертвовавшая своей красотой ради нашего общего безумного дела.

— Знаешь, — тихо сказала она, когда я перешел к правой руке. — Мама всегда говорила, что мои руки — это единственное приданное, которое никто не сможет отобрать. Она мечтала, чтобы я играла при дворе. Учила французскому, манерам… Как правильно держать чашку, как подавать руку для поцелуя.

Она горько усмехнулась.

— Видела бы она сейчас эту руку. Она бы упала в обморок.

— Твои руки прекрасны, — серьезно сказал я, стирая масло с её запястья. — Потому что они живые. Потому что они настоящие. Те, придворные ручки, они только для того и годны, чтобы веер держать да интриги плести. А твои… твои спасли нас всех сегодня.

Я взял баночку с мазью. Резкий запах хвои и жира ударил в нос.

— Сейчас будет легче.

Я зачерпнул мазь пальцем и начал втирать её в кожу. Медленно, круговыми движениями. Массируя каждый сустав, каждую фалангу. Я чувствовал, как под моими пальцами расслабляются её мышцы, как уходит напряжение. Кожа у неё была всё ещё нежной, несмотря на повреждения. Мягкой.

Это было похоже на молитву. На поклонение. Грязный мужик в тулупе, склонившийся над руками принцессы, изгнанной в тайгу.

— А когда ты в последний раз играла? — спросил я, чтобы отвлечь её от боли.

— Давно… — она прикрыла глаза, откидывая голову назад, к бревенчатой стене. — Еще до приезда дяди. В Петербурге. Был вечер у княгини Белозерской. Я играла Бетховена. К Элизе. Там было столько света, Андрей… Люстры, зеркала, шелест платьев. Все улыбались, пили шампанское. Казалось, что жизнь — это бесконечный праздник.

Она замолчала, и в тишине слышалось только потрескивание дров в печи и наше дыхание.

— А теперь здесь только сажа, грязь и этот чёртов тиф, — продолжила она шепотом. — И я… я превращаюсь в кого-то другого. Я смотрю в зеркало и не узнаю себя. Злая, уставшая, руки как у крестьянки. Я боюсь, Андрей. Боюсь, что та девочка, которая играла Моцарта и Бетховена, умерла.

Я перестал массировать и крепко сжал её ладони в своих.

— Она не умерла, Аня. Она просто выросла. Стала стальной. Классиков может сыграть любая институтка. А вот рассчитать раму для вездехода и не побояться лечь под паровой котел… Таких единицы. Ты — бриллиант, Аня. Просто сейчас ты проходишь огранку. Жесткую, страшную, да. Но ты сияешь. Видела бы ты себя там, в цеху. Ты была красивее любой княгини.

Она открыла глаза и посмотрела на меня. В полумраке избы её глаза казались бездонными. Вуаль аристократичности спала, оставив только женщину — уставшую, испуганную, но невероятно притягательную. Я видел, как часто бьется жилка на её шее.

Я достал бинт. Чистый, белый, хрустящий.

— Давай забинтуем. Чтобы грязь не попала.

Я начал накладывать повязку. Виток за витком. Вокруг запястья, через ладонь, между пальцами. Как рыцарь, надевающий перчатку на даму сердца. Только вместо шелка была марля, а вместо турнира — битва за выживание.

— Ты делаешь это так… привычно, — прошептал она.

— Я фельдшер. Я умею латать людей. Но редко когда мне приходится латать что-то настолько ценное.

Я закончил перевязку, аккуратно подвернув конец бинта. Теперь её руки были спрятаны в белые коконы. Мягкие, безопасные.

Я не отпустил её ладони. Продолжал держать их в своих, чувствуя, как тепло возвращается к её пальцам.

Мы сидели так, колени почти касались друг друга. Воздух в маленькой комнате сгустился, стал вязким и горячим. Запах живицы, спирта и её едва уловимых духов кружил голову.

Она смотрела на меня, и в её взгляде больше не было страха. Был вопрос. И ожидание.

Мой взгляд скользнул с её глаз на губы. Обветренные, покусанные, но такие желанные. Я подался вперед. Чуть-чуть. Сантиметр. Она не отстранилась. Наоборот, её губы слегка приоткрылись, дыхание стало прерывистым.

Мир сузился до её губ. Всё остальное — цех, котел, уголь, вогулы — перестало существовать. Было только это непреодолимое притяжение, гравитация двух одиноких планет, столкнувшихся в пустоте.

Я уже чувствовал её тепло на своём лице. Ещё мгновение…

Дверь распахнулась с грохотом, от которого, казалось, подпрыгнула крыша. Вместе с клубами морозного пара и шумом улицы в лазарет ворвалась реальность.

— Андрей Петрович! — бас Архипа заполнил всё пространство, разрушая магию момента вдребезги, как кувалда хрусталь. — Ты тут⁈ Там это…

Мы с Анной отпрянули друг от друга, словно школьники, пойманные директором за курением в туалете.

Архип стоял в дверях, огромный, заслоняющий собой полмира, и тяжело дышал. Даже сквозь копоть на лице было видно, что он бледен.

— Что там? — мой голос прозвучал хрипло, как у простуженного ворона.

— Цилиндры, Петрович, — выдохнул кузнец, стирая пот со лба грязным рукавом. — Беда. Не выходят.

Я посмотрел на Анну. Она молча кивнула, поправляя сбившиеся волосы забинтованной рукой. Романтика кончилась. Началась жопа. Простите, производственный кризис.

Мы выскочили из лазарета и побежали к механическому цеху.

Внутри царила тишина. Та самая, кладбищенская, когда покойника уже вынесли, а плакальщицы еще не пришли. Яков стоял у нашего самодельного токарного станка, опустив руки. Рядом валялась бракованная отливка.

— Ну? — бросил я, подходя к верстаку.

— Эллипс, — глухо сказал Яков, не поднимая глаз. — И конус. Мы не можем расточить их в идеал, Андрей Петрович. Станина бьет. Люфт у шпинделя — в палец толщиной.

Он пнул металлическую стружку под ногами.

— Поршень клинит на половине хода. Если подать пар — его просто заклинит намертво, и шатун оборвет к чертям, разнесет полмашины.