Ник Тарасов – Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5 (страница 15)

Игнат за моей спиной судорожно сглотнул. Я слышал, как алчность скребется в его душе маленькими хищными лапками.

Я покачал головой.

— Нет.

Хонт-Торум нахмурился. Сделал другой знак.

Внесли мешочек из невыделанной кожи. Старик развязал тесемку и высыпал содержимое на ладонь.

Самородки. Крупные, тяжелые, похожие на оплавленные капли солнца. Золото. Настоящее, дикое, немытое золото.

— Желтый камень, — сказал он. — Русские любят желтый камень. Бери. Скажу, где нашел.

Фома едва слышно присвистнул.

Соблазн был велик. С этим золотом я мог бы нанять сотню работников, купить лучшие машины у англичан, откупиться от всех Демидовых мира. Но это было бы потом, не сейчас. Я помнил, зачем пришел. Золотом котлы не натопишь. Золото не заставит воду бежать по трубам и не даст тепла в лазарете, где мерзнут люди.

Я посмотрел вождю прямо в глаза.

— Убери свой желтый камень, Хонт-Торум. И шкуры убери. Мне это не нужно.

В чуме повисла тишина. Вогулы переглядывались. Отказаться от золота и мехов? В их понимании это было безумием. Или наглостью.

— Чего же ты хочешь, Огненный человек? — сузил глаза старик. — Мою дочь?

— Нет, — я усмехнулся. — Пусть выздоравливает и рожает тебе внуков. Мне нужен черный камень.

— Черный? — переспросил он, словно ослышался.

— Тот самый, из-за которого твои люди пустили стрелу в Сеньку. Тот, что лежит на земле и пачкает руки. Тот, который вы не берете, потому что он вам без надобности.

Хонт-Торум смотрел на меня как на умалишенного. Потом перевел взгляд на Фому, требуя перевода, не ослышался ли он. Фома закивал, подтверждая.

Старик фыркнул. Коротко, отрывисто.

— Камень, который горит… — пробормотал он. — Дурной камень. Дым от него едкий. Духам не нравится. Зачем он тебе?

— Чтобы греть своих людей, — ответил я просто. — У меня их много, отец. И зима для нас так же страшна, как и для вас. Ваше дерево горит быстро. Черный камень горит долго. Горячо. Мне нужно много камня.

Вождь помолчал, разглядывая меня, словно диковинную зверушку.

— Ты даешь железо… хорошее железо… соль… жизнь моей дочери… за грязный камень?

— Да. И не только это.

Я шагнул к нему, протягивая руку.

— Слушай меня, Хонт-Торум. Мы заключим сделку. Не на один раз. На долгие зимы. Я буду брать черный камень, который вам не нужен. Взамен я дам тебе топоры из своей стали. Ножи, которые не тупятся. Ткань для твоих женщин — красную, как рябина, синюю, как небо. Иглы. Нитки.

Я сделал паузу.

— И если хворь придет в твои чумы снова… если медведь порвет, или жар нападет на детей… ты пришлешь гонца. И я приду. Или мои люди. И мы будем лечить. Бесплатно.

Глаза старика расширились. Он был мудр. Он понимал, что такое топор, и что такое лекарь, способный вытащить человека с того света. Для выживания рода в тайге это стоило тысячи камней.

— Ты говоришь странные вещи, Огненный Шаман, — медленно произнес он. — Но я вижу правду в твоих глазах. Русские обычно берут всё и не дают ничего. Ты даешь многое за мусор земли.

Он резко выхватил нож из ножен. Игнат дернулся, но я даже не моргнул.

Хонт-Торум полоснул себя по левому запястью. Выступила темная, густая капля крови.

— Дай руку, брат, — приказал он.

Я закатал рукав рубахи. Стальное лезвие обожгло кожу. Боль была острой, но короткой.

Мы соединили запястья. Кровь смешалась с кровью. Теплая, одинаково красная у инженера из будущего и вождя из железного века.

— Кровь на крови, — торжественно провозгласил Хонт-Торум, глядя мне в лицо. — Теперь мы одной стаи. Твои враги — мои враги. Твой голод — мой голод. Бери черный камень. Столько, сколько унесут твои нарты. Весь бери. Земля велика, она еще родит.

Он отпустил мою руку и повернулся к своим воинам. Рявкнул что-то резкое, командное. Те закивали, пряча ухмылки в меха. Им казалось забавным, что могучий шаман сменял горы бесполезной грязи на такие сокровища.

— Идем, — скомандовал старик. — Покажу путь. Не тот, которым вы шли, ломая ноги. Путь ручья. Там снег твердый, ветер выдул. Сани полетят как птицы.

Месторождение оказалось именно таким, как описывал Фома, только еще масштабнее.

Ветер сдул снег с крутого берега замерзшего ручья, обнажив черное, лоснящееся нутро земли. Антрацит выходил на поверхность мощным пластом, словно какой-то гигантский крот взломал земную кору.

Это было не месторождение. Это был склад готового топлива, созданный природой. Не надо бить шурфы, не надо строить крепи. Бери лопату, кирку — и грузи.

Вогулы работали споро, весело. Они смотрели на нас с легкой иронией — мол, дураки эти русские, грызут мерзлую грязь, — но помогали на совесть.

Хонт-Торум лично стоял на возвышении и наблюдал, как мои сани наполняются черным золотом.

Игнат и Фома работали как проклятые, грузя крупные куски в сани, разбивая пласт. Воины вождя подтаскивали глыбы, помогали увязывать рогожу.

Когда трое саней осели почти до самых полозьев под тяжестью антрацита, я дал команду «стоп».

Лошади тревожно фыркали, косясь на груз. Это был предел. Еще пуд — и они не сдвинут этот воз с места, даже по «пути ручья».

— Спасибо, брат, — я подошел к Хонт-Торуму, протягивая руку для прощания. — Ты спас моих людей. Твой огонь будет гореть в моих печах.

Старик крепко сжал мою ладонь. Его рукопожатие было сухим и жестким, как коряга.

— Пусть горит, — кивнул он. — Красная тряпка понравилась моей жене. Соль понравилась мне. Хороший обмен. Приходи еще, Огненный Шаман. Когда нужно — тогда и приходи.

Обратный путь мы проделали в два раза быстрее, чем дорога сюда. Вогульский «путь ручья» действительно оказался чудом логистики: по замерзшему руслу, где ветер вылизал наст до твердости асфальта, сани шли легко, почти не проваливаясь.

Но это все равно была каторга. Мы шли на лыжах рядом с лошадьми, подталкивая сани на подъемах, срывая спины, глотая морозный воздух. Каждый пуд угля давался с боем. Мои мышцы ныли, пот застывал ледяной коркой под одеждой, но внутри горел азарт.

Мы везли не просто уголь. Мы везли жизнь.

Когда мы вывалились из леса к воротам «Лисьего хвоста», солнце уже касалось верхушек елей.

Часовые на вышках закричали, увидев нас. Ворота распахнулись.

Архип встретил нас у самой котельной. Он стоял черный от сажи, злой, уставший, как собака. В глазах читалось отчаяние — я знал, что они сжигали последние крохи, разбирая старые заборы и сараи, лишь бы не остановить давление.

— Андрей Петрович! — гаркнул он, подбегая к головным саням. — Живые! Господи!

Он заглянул в сани.

Увидел черные, маслянистые глыбы, укрытые рогожей.

Схватил кусок. Сжал в огромном кулаке, словно проверяя, не сон ли это.

— Антрацит… — выдохнул он, и голос его дрогнул, дав петуха. — Жирный… Тяжелый…

Он поднял на меня глаза, в которых стояли слезы.

— Дошли… Дошли-таки, черти!

— Грузи, Архип! — сказал я, спрыгивая с саней и чувствуя, как ноги подгибаются от усталости. — В топку его! Дай жару! Пусть машины пожрут настоящего мяса, а не соломы!

Через час труба котельной выплюнула густой, черный клуб дыма. Паровик, до этого вяло сипевший, вдруг загудел басовито, мощно, набирая обороты. Тепло побежало по трубам в лазарет, в бараки, в школу.

Лагерь оживал. Мы выиграли этот раунд.

Вечером, сидя в конторе и грея руки о кружку с кипятком, я смотрел на огонь в печи. Степан, счастливый, подбивал итоги, что-то черкая в своей амбарной книге. Анна спала рядом на лавке, укрытая моим тулупом.