Ник Тарасов – Воронцов. Перезагрузка. Книга 10 (страница 6)

Угроза повисла в воздухе, тяжелая, осязаемая.

— Пытки? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Не сразу, — спокойно ответил он. — Сначала — давление. У вас есть семья, Егор Андреевич. Жена. Маленький сын. Вы их любите, я полагаю?

Ярость вспыхнула, горячая и слепая.

— Тронете их — убью, — прорычал я, дергая руками. Веревки впились в запястья, но я не чувствовал боли.

— Тише, тише, — он поднял руку успокаивающе. — Никто не говорит о насилии. Просто… напоминание. Что у вас есть слабости. Точки давления. И если вы не готовы сотрудничать добровольно, мы найдем способы убедить вас.

Я тяжело дышал, глядя на него с ненавистью.

— Но, — продолжил он, — я предпочитаю цивилизованные методы. Разумный разговор. Взаимовыгодное сотрудничество. Поэтому давайте попробуем еще раз.

Я молчал, взвешивая. Дать ему часть информации? Или упорствовать?

Решение пришло быстро. Дать часть. Безопасную часть. То, что уже широко известно или скоро станет известно. Удовлетворить его аппетит, но не выдать критичного.

— Хорошо, — согласился я. — Я опишу. Но мне нужны бумага, перо, чернила.

— Будет, — кивнул он. — Но сначала расскажите устно. Что вы видели из медицины?

Я начал рассказывать. Осторожно, дозированно. О принципах антисептики — мытье рук, чистые инструменты. О наркозе — общий принцип, без точных формул. О хирургических техниках — базовые вещи, которые Ричард и так уже знал или мог вывести сам.

Он слушал внимательно, иногда задавая уточняющие вопросы. Я отвечал, стараясь быть полезным, но не слишком.

Потом он перешел к технике. Спросил о пневматических двигателях. Я объяснил принцип — сжатый воздух, поршень, шатун. Базовая механика, известная еще с античности.

О пьезоэлектрическом эффекте. Я сказал, что некоторые кристаллы генерируют заряд при сжатии. Кварц — один из них. Не объяснял глубже — молекулярную структуру, поляризацию. Просто факт.

Он записывал, кивал.

Час шел за часом. Я говорил, он слушал. Усталость навалилась тяжелым грузом, но я держался.

Наконец он отложил перо.

— Достаточно на сегодня, — сказал он. — Вы были… относительно откровенны. Я ценю это.

— Отпустите меня?

— Еще нет, — покачал он головой. — Мне нужно проверить то, что вы сказали. Убедиться, что это не ложь. Если всё подтвердится — возможно, мы сможем договориться.

Он встал, направился к двери, подошел к ней, постучал.

— Уведите его. В сарай. И не кормить пока. Голод, как вы сами заметили, прочищает мозги.

Дверь распахнулась. Степаныч и Сенька вошли, подхватили меня под руки.

— Постойте, — сказал незнакомец.

Они замерли.

Он подошел ко мне вплотную. От него пахло дорогим одеколоном и… старой бумагой.

— Подумайте вот о чем, Егор Андреевич. Если вы не будете сотрудничать со мной, мне придется искать другие рычаги. Ваша жена… она ведь молода? И ребенок совсем кроха? Будет жаль, если они пострадают из-за вашего упрямства.

Я дернулся, пытаясь вырваться, ударить его головой, плюнуть в лицо. Но руки держали крепко.

— Уведите, — равнодушно бросил он.

Меня выволокли из комнаты, снова накинув мешок на голову. Тьма вернулась. Но теперь в этой тьме была цель.

Я знал, что он не отступит. И я знал, что должен молчать. Потому что если я расскажу правду — о будущем, о том, кто я на самом деле — меня либо сожгут как еретика, либо запрут в клетку как подопытную крысу. А если совру неубедительно — он доберется до моей семьи.

Меня швырнули в сарай. Дверь захлопнулась. Засов лязгнул.

Я остался один в холодной темноте. Но теперь я знал врага. Он умен, осторожен и опасен. И он не русский, несмотря на безупречный язык.

Я выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает. Первый раунд пройден. Я дал им информацию, но не критичную. Выиграл время.

Но что дальше? Сколько я смогу тянуть?

Нужно было бежать. Любой ценой. Пока не поздно.

Глава 3

Дни слились в одну серую, липкую массу. Меня не били. Боль, по его словам, притупляет разум, а ему нужен был мой интеллект, острый и готовый к сотрудничеству. Или, по крайней мере, способный выдавать связные формулы.

Вместо кулаков Сеньки и Степаныча работали тишина, голод и неопределенность. Меня держали в том же сарае, но кормили раз в день — пустой похлебкой и черствым хлебом. Воды давали вдоволь, чтобы не умер от обезвоживания, но этого хватало лишь на то, чтобы поддерживать существование, не более.

Холод был постоянным спутником. По ночам я сворачивался калачиком на соломе, пытаясь сохранить хоть немного тепла. Руки и ноги затекали, затем начинали гореть от восстанавливающегося кровообращения, когда я менял позу. Сон приходил урывками — то проваливался в тяжелое забытье, то просыпался от скрипа половиц за дверью или от собственной дрожи.

Допросы изменились. «Учитель» — так я мысленно окрестил своего похитителя за его манеру говорить — больше не требовал назвать книги или авторов. Он приходил, садился на принесенный для него стул (меня оставляли сидеть на охапке соломы), и начинал долгие, изматывающие беседы о природе вещей.

— Вы говорите, Егор Андреевич, что материя состоит из мельчайших частиц, — мягко произносил он, разглядывая свои ухоженные ногти. — Но как эти частицы держатся вместе? Что за сила их скрепляет? Если вы не можете объяснить природу этой силы, как вы можете утверждать, что знаете, как покрыть серебром другой металл?

Он пытался поймать меня на противоречиях. Пытался заставить меня почувствовать себя ничтожеством, самозванцем, который украл знания у богов и не знает, как ими пользоваться. Каждый вопрос был продуман, каждая пауза рассчитана на то, чтобы я оступился, выдал больше, чем следовало.

Я держался. Отвечал уклончиво, ссылался на «видения» и «интуицию». Повторял ту же историю о снах, о фрагментарных образах, которые приходят сами собой. Говорил, что не всегда понимаю механизмы того, что создаю, что просто следую образам, которые вижу в полудреме.

Но я видел, что он нервничает. Его спокойствие давало трещины.

Однажды, когда он выходил, я заметил, как дернулась его щека. Нервный тик под левым глазом. Едва заметный, но регулярный. Раз в несколько секунд веко вздрагивало, словно под кожей бился невидимый пульс. Он спешил. У него были сроки. И, судя по всему, он не был главным в этой цепочке. Кто-то давил на него сверху, требовал результатов.

Это давало мне слабую надежду. Если он спешит — значит, его терпение не бесконечно. Значит, он может допустить ошибку. Мне нужно было выждать, притвориться сломленным, дать ему почувствовать, что победа близка.

— Хорошо, — сказал я на третий день допросов, когда он в очередной раз спросил про химический состав пороха. — Я расскажу. Но мне нужны бумага и перо. Формулы на словах не передашь.

Он замер, глядя на меня с подозрением.

— Это не уловка?

— Какая уловка? — устало ответил я, опуская голову. — Вы считаете, что я с помощью пера и бумаги смогу сбежать? Не смешите меня. Вы победили. Я готов сотрудничать. Но я не могу держать все формулы в голове — их слишком много. Дайте мне бумагу, и я запишу всё, что помню.

Он долго смотрел на меня, затем медленно кивнул.

— Хорошо. Завтра принесу бумагу. И, Егор Андреевич… не пытайтесь обмануть меня. Если хоть одна формула окажется неверной, наш разговор станет менее приятным.

Он вышел, оставив меня одного.

Я выдохнул. Первый этап сработал. Я дал ему то, что он хотел услышать — капитуляцию. Теперь он ослабит бдительность, поверит, что сломал меня.

Но мне нужно было больше. Мне нужна была возможность.

В тот вечер охрана сменилась. Степаныч, хмурый и молчаливый, куда-то исчез. Вместо него остался Сенька и еще один — молодой парень, которого звали Митькой.

Митька был другим. Если Сенька был тупым исполнителем, которому нравилось чувствовать власть, то Митька выглядел… потерянным. У него были глаза побитой собаки. Он часто вздыхал, курил дешевый табак, от которого першило в горле даже у меня, и смотрел на меня не как на врага, а как на диковинного зверя в клетке, которого ему жалко, но приказ есть приказ.

Я наблюдал за ним весь вечер. Он ежился, когда Сенька грубо шутил про то, что со мной сделают, если я не буду сотрудничать. Видно было, что парень не привык к такому. Не бандит, не наемник. Просто деревенский парень, который согласился на легкий заработок и теперь сидит по уши в дерьме, не понимая, как выбраться.

Я решил, что пора.

— Слышь, Мить, — тихо позвал я, когда Сенька вышел отлить.

Парень вздрогнул, обернулся. Он сидел на перевернутом ведре у двери, вертя в руках нож.

— Чего тебе? — буркнул он, но без злобы. В голосе слышалась скорее настороженность, чем агрессия.