Ник Тарасов – Воронцов. Перезагрузка. Книга 10 (страница 24)

Встретили нас здесь крайне настороженно, с явным недоверием. Местные потомственные мастера смотрят на нас как на чужаков-выскочек из столиц, которые приехали высокомерно учить их жизни и работе, которую они знают от дедов. Управляющий завода, Пётр Семёнович, выделил нам обещанные помещения. Отдали под нашу мастерскую старый заброшенный литейный цех, который не работал последние пять лет и успел основательно запуститься. Большой, достаточно просторный, с высокими потолками, но жутко запущенный — пришлось потратить целую неделю упорного труда, чтобы вычистить грязь, отремонтировать прохудившуюся крышу, наладить хотя бы минимальную вентиляцию.

Савелий Кузьмич уже вовсю трудится над сборкой первой паровой машины. Работает не покладая рук с раннего утра до глубокой ночи, постоянно ворчит на местных рабочих, что они неумелые и неповоротливые, но справедливости ради надо сказать — они стараются, делают всё, что велено, пусть и медленно. Фёдор Железнов обошёл и внимательно осмотрел все кузнечные цеха завода — говорит, что оборудование там древнее, чуть ли не времён Петра Первого, но сами рабочие крепкие, физически очень сильные люди. Если их правильно обучить новым методам работы, они смогут показывать отличные результаты с пневматическими молотами.'

Я откладывал письмо, чувствуя, как холодок пробегает по спине. Понимал, с чем столкнулась моя команда. Я хорошо знал этот непростой тип людей — закалённых тяжёлым трудом консерваторов, привыкших с детства к изнурительной физической работе как к единственному правильному и богоугодному мерилу человеческой добродетели и мастерства. Для них любое облегчение тяжёлого труда с помощью хитрой машины казалось чем-то неправильным, почти греховным, подозрительным вмешательством в естественный порядок вещей.

Следующее донесение Григория, пришедшее неделю спустя, показало, что ситуация накалилась до предела:

«Егор Андреевич, откровенный саботаж наших усилий, иначе я это назвать не могу. Ночью кто-то пробрался в нашу мастерскую и умышленно перерезал острым ножом все кожаные патрубки на компрессоре — дорогие, с трудом изготовленные детали. Рабочие шепчутся по углам, крестятся, говорят, что это кара небесная за греховное вмешательство в недра земли, за попытку обмануть природу. Пришлось экстренно выставить постоянный вооружённый караул из наших ребят и строгановских охранников возле мастерской. Барон Строганов, узнав о происшествии, немедленно прислал грозный приказ всем управляющим — кто будет активно мешать работе, того гнать с завода в шею и штрафовать нещадно. Это решительное заявление немного остудило самые горячие головы смутьянов, но напряжение по-прежнему висит в воздухе густое, хоть ножом режь. Мы собрали первый полноценный пневматический молот. Завтра назначен пробный торжественный пуск в присутствии всех главных мастеров. Если он не заработает так, как мы обещали — нас здесь, пожалуй, вилами поднимут и прогонят с позором…»

Но следующее, третье донесение, доставленное специальным фельдъегерем вместе с объёмистым официальным пакетом от самого барона Строганова, заставило меня наконец выдохнуть с огромным облегчением. Бумага письма была помятой, местами испачканной угольной пылью — видно было, что Григорий писал его прямо в горячем цеху, на обычном верстаке, не отходя от работы.

«Егор Андреевич, великая победа! Полная и безоговорочная, триумфальная победа! Когда мы запустили компрессор на полную мощность и пневматический молот начал ритмично, мощно работать, весь огромный цех как один сбежался смотреть на это чудо. Главный местный кузнец Кузьма Игнатьевич, тот самый упрямый дед лет семидесяти, что встал грудью перед домной, стоял в самом первом ряду зрителей, усердно крестился дрожащей рукой и что-то бормотал про нечистую силу. А когда наш молот за какую-то минуту легко и чисто перековал массивную железную болванку, на которую у двух опытных молотобойцев обычно уходило минимум полчаса тяжелейшего потения и отборного мата, в переполненном цеху повисла такая гробовая тишина, что отчётливо слышно было, как уголь потрескивает в дальнем горне. Все стояли ошарашенные, не веря своим глазам. А потом Кузьма медленно подошел к станине молота, осторожно потрогал её, внимательно осмотрел готовую поковку — идеально ровную, гладкую, без единого изъяна — и вдруг низко поклонился мне в пояс. „Прости, — хрипло говорит, — меня, дурака упрямого старого. Вижу теперь своими глазами, что сила тут работает не нечистая бесовская, а самая что ни на есть умная человеческая“. С того самого памятного дня работа закипела как в муравейнике. Очередь стоит длинная из желающих на этом „самобое“ поработать, все хотят попробовать…»

Я широко улыбнулся, читая эти воодушевлённые строки и живо представляя себе эту яркую картину технологического триумфа. Вот оно — технология победила вековые предрассудки и слепое недоверие самым надёжным, проверенным способом: реальной, измеримой, неоспоримой эффективностью, которую невозможно отрицать.

Но настоящей, абсолютной победой всего проекта стало масштабное внедрение революционного механического освещения в цехах. Григорий описывал этот исторический момент с плохо скрываемым, искренним восторгом:

«Егор Андреевич, установили ваши чудесные лампы в главном плавильном и прокатном цехах. Когда впервые зажгли их все разом во время ночной смены, бывалые мужики в изумлении шапки поскидывали, крестились. Светло стало, ей-богу, как ясным днём! Раньше с дымными лучинами да вонючими масляными плошками приходилось работать практически на ощупь в полутьме, от этого брака было очень много, люди постоянно калечились в кромешных потёмках, спотыкались, обжигались. А теперь видно каждую мельчайшую искорку, каждую опасную трещинку в металле. Производительность труда выросла сразу вдвое, Егор Андреевич! Теперь работают в полноценные две смены, и никто из рабочих даже не жалуется больше, что глаза от напряжения ломит. Барон Строганов лично приезжал на завод, долго ходил по ярко освещённому цеху, цокал языком от удивления и одобрения. Сказал нам прямо, что мы сотворили настоящее промышленное чудо, достойное восхищения…»

Вместе с регулярными письмами от Григория прибыл и вещественный образец новой продукции — небольшой, но увесистый слиток высококачественной стали, отлитый в модернизированных печах с усиленным принудительным дутьём и тщательно прокованный мощным пневматическим молотом.

Я долго вертел тяжёлый, холодный брусок в руках, внимательно рассматривая его со всех сторон при ярком свете лампы. Поверхность гладкая, ровная, плотная, без единой заметной каверны или раковины. Зерно металла на специально сделанном изломе мелкое, однородное, без посторонних включений. Это была уже не просто обычная сталь сомнительного качества. Это были прочные стволы для моих революционных штуцеров, крепкие лафеты для тяжёлых артиллерийских орудий.

Вечером того же дня ко мне в дом заехал Иван Дмитриевич. Он выглядел заметно довольным происходящим — редкое для этого всегда сдержанного человека состояние.

— Читали свежие подробные отчёты с Урала? — спросил он, устраиваясь в кресле и с благодарностью принимая чашку горячего чаю из рук Маши.

— Читал внимательно. И вот — результат их упорного труда, — я положил увесистый слиток стали на стол между нами. Металл глухо стукнул о дерево.

Иван Дмитриевич осторожно взял слиток, профессионально взвесил на ладони, провёл опытным пальцем по ровной грани, поднёс ближе к свету лампы для детального осмотра.

— Барон Строганов отправил в Петербург восторженный официальный доклад императорскому двору, — сказал он, продолжая внимательно изучать образец. — Пишет чёрным по белому, что общая выработка металла на модернизированном заводе выросла на сорок процентов всего за первый месяц работы по новым технологиям. И качество продукции… — он уважительно посмотрел на безупречный слиток. — Артиллерийское ведомство уже выстроилось в длинную очередь за заказами. Военные инженеры говорят, что из такой превосходной стали можно и нужно делать пушечные стволы значительно легче по весу, но при этом намного прочнее старых.

— Это только самое начало большого пути, Иван Дмитриевич, — заметил я. — Григорий в письмах пишет, что они только-только осваивают новую технологию, привыкают к ритму работы. Когда полностью освоятся, когда отладят все процессы до автоматизма — мы легко удвоим нынешние впечатляющие показатели.

Уральский масштабный проект успешно состоялся вопреки всем трудностям. Мои передовые идеи и технологии прижились даже на этой суровой, каменистой почве вековых традиций, пустили глубокие корни и теперь давали обильные плоды, которые сделают Россию промышленно сильнее и богаче. И никакие упрямые консерваторы, никакие тёмные суеверия и предрассудки уже не могли остановить этот мощно раскрутившийся маховик. Машина технического прогресса уверенно набрала полный ход.

Письма Григория приходили теперь еженедельно, как мы и договаривались. Каждое приносило новые обнадёживающие вести о поступательном развитии проекта. Я следил за ходом модернизации завода, искренне радовался каждому новому успеху моих людей, давал подробные советы и рекомендации по мере возникновения технических проблем и организационных трудностей. Николай Фёдоров педантично вёл толстый журнал всей нашей переписки, тщательно фиксируя каждое значимое достижение, каждую преодолённую трудность, каждый важный урок.