Ник Тарасов – Тег #Студенты (страница 16)

Научился не смотреть широко. Входишь в офис — расфокус, тегов нет. Подошёл к нужному месту, к конкретному железу — чуть сосредоточился, прочитал два-три тега, ушёл. Дальше уже работаешь своей головой. Блин, ну и ладно. Экономлю суперспособность, как бабка — пакетики чая. Бабка не была дурой.

Кит таскался со мной с третьего клиента.

Я не звал, он сам напросился, и я не стал отказывать. Лишняя пара рук — это уже хорошо, плюс кто-то держит фонарик, пока ты под столом разбираешь розетку. Платил ему по сто рублей за выезд. Для пятикурсника-троечника — деньги.

Он учился быстро. Обжимать кабель освоил за два вечера, потом начал спрашивать про VLAN, про маски, про коммутаторы второго и третьего уровня. Я объяснял. Он кивал и записывал что-то в ежедневникн: потрёпаный, с гербом Тюмени на обложке, я его видел уже на каждом выезде.

Мы сидели у меня в комнте, пили «Балтику-3 » по очереди (одна банка на двоих, потому что Стас унёс остальное на свидание). За окном моросило, в коридоре кто-то в очередной раз крутил «Руки Вверх ». Кит поставил банку на тумбочку и сказал:

— Артём, я серьёзно. Ты как будто десять лет в Cisco отработал. И сертификаты у тебя где-то лежат, и ты их прячешь.,. Откуда это всё? Ты же на лекции ни разу не зашёл. У Полякова в журнале ты — призрак.

Я ждал.

— Дядя в Новосибирске, сисадмин в банке. Я к нему каждое лето с девятого. Он меня в живую сеть посадил — не в учебник. Разница, понимаешь? В учебнике написано «петля STP». У дяди я её щупал руками, когда полбанка из-за неё легло.

— Дядя, — повторил Кит.

— Дядя.

Он помолчал. Глотнул из банки. Поставил обратно.

— Ладно. Дядя так дядя.

Ну и ладно, в общем. Про дядю он, может, и слопал что-то ; а остальное промолчит до следующего раза. Надо будет имя какое-нибудь подкинуть случайно — Сергей Палыч, ну хоть бы. Дядя должен хоть немного жить.

Пятнадцатого апреля, между «Улыбкой» и «Сибэкспертом» я заходил в «Фортуну-Бет».

Бой я помнил по документалке — крутили по спортивному каналу в двадцать втором. Лёгкий вес, какой-то американец против мексиканца, нокаут в шестом раунде. Я помнил даже комментатора — низкий голос, с одышкой.

Поставил пять тысяч. Треть всего, что было в куртке.

Трансляция боя доносилась из радио в углах конторы, шесть каких-то воинственных мужиков с пивом скучковались у телевизора. Я стоял в стороне и слушал. Первые два раунда — ровно, без особого смысла. Потом мексиканец сел на колено в третьем, встал, продолжил. Американец навалился в четвёртом, пятый прошёл непонятно как. В шестом я ждал нокаута.

Нокаута не было.

Седьмой, восьмой, девятый. Двенадцатый. Решение судей. Победа по очкам — мексиканца.

Я постоял у стойки секунд тридцать. Никто на меня не смотрел, никому не было дела. Бумажку с проигравшей ставкой я сунул в карман, а не в урну. Зачем — сам не знал. Может, чтоб не забыть, что бывает.

На улице моросило. Я закурил — впервые за тело Дорохова, впервые сознательно. Две затяжки, не больше. Голова закружилась мгновенно, мерзко. Я бросил окурок в лужу.

Идиот. Поставил на память, которая помнит документалку, которую кто-то снял через двадцать лет в другой ветке реальности. Где гарантия, что документалист не перепутал имена? Где гарантия, что бой вообще был именно тот, который я думаю?

Никакой гарантии.

Вечером я открыл блокнот и завёл два столбца.

Слева — «Совпало». ЦСКА — «Бенфика» в феврале, счёт сошёлся. Хоккейный матч Россия — Канада в марте — сошёлся. Шарапова — сошлась. Финал «Ливерпуль» — «Милан», 25 мая, ещё впереди, но я в нём уверен на девяносто процентов: его пересказывали миллион раз, мемы, документалки, книги.

Справа — «Не совпало». Олимпиада 2004 — место России. Курс доллара. Президент США. Бокс пятнадцатого апреля.

Картинка сложилась. Крупное — финалы, скандалы, то, что пересказывали тысячу раз — совпадает. Мелкое: отдельный бой, внутренний чемпионат, политика — всё это гуляет, и спорить с ним бессмысленно.

ЦСКА — «Спортинг», восемнадцатого мая, Лиссабон. Состав помнил. Кто забил — помнил. Двадцать восьмая минута, первый гол. Замены. Жирков по флангу на восемьдесят шестой. Я смотрел в прямом эфире, с пивом, на кухне у Серёги Лаврова. Моя память, не чья-то документалка.

Я посчитал.

Если работать так же, как сейчас, к восемнадцатому мая будет тысяч пятьдесят. Может, больше. Ставка на точный счёт три-один — коэффициент в районе пятнадцати, может, до двадцати. Если зайти с пятьюдесятью — выйду семьсот пятьдесят. С шестьюдесятью — чуть за миллион.

Миллион в две тысячи пятом — это квартира в Тюмени с ремонтом и машина в придачу. Уже другой разговор.

Я закрыл блокнот.

В коридоре опять заорали «Руки Вверх». Стас вернулся со свидания и хлопнул дверью так, что стакан на тумбочке подпрыгнул. Сигарета лежала в пачке. Сунул её в ящик, под учебник по сетям — Дорохов его ни разу не открывал.

Перетопчешься, родной. Нам ещё в Лиссабон.

Марина

Восемнадцатого апреля я стояла за деревянной полированной трибуной в двести двенадцатой аудитории.

До официальной защиты оставался ещё целый месяц. Сегодня мы проводили предварительный показ на кафедре. Нина Павловна настояла на этой процедуре лично, потому что моя новая тема выглядела откровенно рискованной. Заявленный титул «Манипулятивные технологии в региональных СМИ: анализ и противодействие» для две тысячи пятого года звучал весьма вызывающе. Журналистика здесь пока мыслила категориями репортажей, заметок, прямых интервью, редких аналитических статей. Мои выкладки про скрытое управление повесткой ломали привычный академический шаблон. Нужно было получить предварительное одобрение комиссии.

За длинным столом сидели пять человек.

Я положила руки на края трибуны. Вдохнула. И просто включила всё, что умела.

Двадцать лет работы в прямом эфире федеральных медиа никуда не испаряются. Это въедается в рефлексы намертво. Хотя, тут, наверное, правильнее сказать — в память. Я чётко и ясно знала, как держать аудиторию. Как выстраивать структуру аргументации, где сделать микро-паузу для нужного эффекта, как понизить тон голоса на самом важном тезисе. Тело Маринки поначалу немного подрагивало от выброса адреналина, но я быстро загнала этот мандраж под плинтус.

Интерфейс развернулся над головами комиссии прозрачными информационными блоками.

Над Ниной Павловной висело ровное бледно-зеленое [Одобрение]. Она уже читала текст, она знала материал.

Над молодым доцентом с кафедры теории журналистики мигал яркий синий маркер [Интерес: растущий]. Ему нравилась подача, нравились свежие термины, он даже слегка подался вперёд. Я поймала его взгляд, выдала цифры статистики прямо ему в глаза, закрепив контакт.

Пожилой профессор у окна уютно подпёр щеку кулаком. Над его седой макушкой расплывалось пасмурное тягучее облако [Сонливость: глубокая]. Я полностью исключила его из своего зрительного маршрута. Пусть спит, человек в возрасте, солнце греет стекло.

Основная проблема сидела по центру стола.

Заведующий кафедрой. Мужчина шестидесяти лет, давний член Союза журналистов, автор двух десятков методичек. Над его пиджаком висел плотный свинцовый блок [Скепсис: высокий]. Он смотрел на меня поверх очков, методично постукивая колпачком ручки по зеленому сукну.

Я начала работать прицельно с ним.

Скорректировала подачу прямо в реальном времени. Постаралась убрать из речи полностью слишком современные термины, заменила их на понятные классические аналоги. Привела в пример два свежих кейса из местной «Тюменской правды», разобрав их по косточкам. Свинцовый блок над его головой дрогнул. Я надавила сильнее, включив жесткую структурированную логику. Добавила металла в голос. Серый цвет интерфейса начал медленно, неохотно светлеть, меняя оттенок на нейтральный.

Через пятнадцать минут я закончила доклад коротким выводом. Сделала финальную паузу.

В аудитории повисла долгая плотная тишина. Завкафедрой перестал стучать ручкой. Он медленно снял очки, положил их на распечатку моего диплома, сцепил пальцы в замок.

— Марина Вершинина, — произнёс он очень ровным голосом. — Вы знаете, я преподаю в этом университете ровно тридцать лет.

Он выдержал паузу.

— Это лучшая студенческая работа, которую я видел на этой кафедре. Без каких-либо оговорок.

Молодой доцент радостно закивал. Нина Павловна победно расправила плечи. Я вежливо улыбнулась, поблагодарила комиссию, забрала свои листы с трибуны. Вышла из аудитории, аккуратно прикрыла за собой створку двери.

Откат накрыл меня прямо в коридоре.

Ноги моментально сделались до коликов ватными. В глазах резко потемнело, пространство сузилось до размеров замочной скважины. Я выронила распечатки на линолеум, слепо нащупала рукой стену. Добралась до ближайшего жесткого пластикового стула у окна, грузно опустилась на сиденье. Под рёбрами колотилось ошалевшее сердце, по вискам стучали невидимые молоточки — как те, что используют неврологи (невропатологи — по устаревшему) в своих проверках рефлексов.

Из соседней аудитории выскочила Олеся Краснова. Увидела меня, подбежала, быстро вытащила из своей сумки начатую бутылку минералки.

— Маринка, ты чего? — она испуганно сунула пластиковое горлышко мне в руки. — На диете сидишь, дура? Поешь нормально, блин! Зеленая вся, как летний газон.

Я молча кивнула. Сделала два жадных глотка теплой солоноватой воды.