Ник Тарасов – Тег #Кризис (страница 14)

Она помолчала, и я думал, что тема закрыта. Она не была закрыта.

— Тогда и я скажу, — она набрала воздуха, сколько получилось. — Вы с папой говорили о том, почему они много о тебе не знали? Кто-то из вас поднимал эту тему?

Я не поднимал. Аркадий сам мне это сказал в процессе общения в коридоре. «Она про вас мало говорила. Мы сначала думали, а не женатый ли вы…» — да-да, помнил я про это.

— Было дело, от родителей инициатива этой темы пошла.

— Ну вот.

Она смотрела в потолок и говорила ровно, отдыхая после каждой фразы. Иногда закрывала глаза на несколько секунд, разговор по-прежнему требовал от неё физических усилий.

— Я им и правда мало говорила. Мама два раза спрашивала прямо. Я отвечала: есть человек, у нас всё хорошо, не лезь. Не приставай с расспросами.

— Почему так?

— А ты не понимаешь?

— Не понимаю и в угадайку играть не люблю, — сказал я честно.

Она закрыла глаза.

— Потому что ты ни разу это не назвал… ну то, что у нас…

У меня в груди стало холодно и очень тихо.

Я вдруг вспомнил все наши разговоры за последние месяцы. Все случаи, когда можно было сказать что-то простое и понятное. Когда мы оставались вдвоём, когда она сама подходила к этой теме, когда я видел по её лицу, что она ждёт от меня определённых слов. Я каждый раз находил другие.

Не потому, что не знал, что чувствую. С этим как раз проблем не было.

Проблема была в том, что одно короткое слово меняло слишком много вещей сразу. Да и я не сентиментальный, уже давно нет.

— Тём, ты чуткий, — продолжала она. — Ты приезжаешь, когда надо. Ты серьги, цепочку, кулон выбирал с душою. Ты пять минут стоял и вспоминал, какое я мороженое люблю, я видела. Всё это правда, я не жалуюсь. Но когда я тебе в Паттайе сказала, что люблю, ты мне ответил, что дорожишь мной.

— Я тебе тогда не соврал.

— Я знаю, что не соврал! — она попыталась сказать это громко, сорвалась в кашель и минуту потом лежала, вцепившись в простыню, пока боль в боку отпускала.

Я держал её за руку, ругая себя последними словами.

— Всё, молчи. Молчи, Лен.

Она несколько раз осторожно вдохнула.

— Не буду молчать, — просипела она. — Ещё одну мысль скажу и замолчу.

— Хорошо. Говори.

Она повернула голову ко мне.

— Я не могла их познакомить с человеком, который сам не сказал, кто он мне. Понимаешь? Мама бы спросила: и что у вас? А я что скажу? Ну он мужчина, который мной дорожит? И ладно бы тебе было лет сорок-сорок пять, никаких вопросов не было бы к такой позиции, но тебе всего двадцать три. И они бы не поняли такого прикола. У меня свобода действий и личная ответственность за свою жизнь — это да. Но всё же, когда у меня есть кто-то и всё серьезно, они должны об этом знать. Только я в замешательстве, что именно они должны знать…

Я промолчал.

Формально у меня действительно не было ответа. Не потому, что у меня к ней ничего не было. Как раз наоборот. Я просто оставил всё в каком-то промежуточном состоянии, которое было удобно мне и постепенно стало неудобным ей.

Она посмотрела на меня. Никакого упрёка там не было. Была усталость и совершенно взрослое спокойствие.

— Я не требую. Ты не должен ничего говорить, пока не будешь уверен. Я записку папе написала как раз потому, что ты для меня всё равно был главный. Ну и хорошо, что написала, да?

— Это не просто хорошо, это отлично, что ты эту записку с моим номером написала, — сказал я.

Записка…

Я держал её ладонь и чувствовал себя человеком, у которого только что при нём разобрали стену и показали, что за ней всё это время скрывалось.

Она молчала, потому что я не назвал вслух то, что и так было понятно любому. А я молчал, потому что за моим молчанием стоял мужчина, утонувший в январе двадцать шестого года у острова Ко Лан.

— Лена.

— М?

— Ты со мной не первый день и знаешь, что я не особо склонен распыляться романтическими словами. Если у меня есть что-то к девушке, я это проявляю в поступках, а не в словах. Ты говоришь, что тебе двадцать, а не восемь — это верно. И, как девушка, которой двадцать, как девушка, которая имела неприятный опыт за плечами, ты должна понимать, что поступки говорят громче слов. А слова — всему своё время. У тебя это быстрее, у меня это дольше. Мы ведь не клоны друг друга. Родителям ты можешь спокойно сказать, что мы серьёзно встречаемся, потому что это так и есть.

Она чуть сжала мои пальцы.

— Ладно, — сказала она. — Мне нравится твой ответ. Честный, прямой и по существу.

К Лене приехали из её ВУЗа.

Замдекана лично, при галстуке, с папкой. Женщина из деканата с ним, тоже при полном параде, с коробкой конфет, которую отдали Кате в коридоре. Я был там, Аркадий и Катя, все в сборе. Представители с архитектурно-строительного универа (кстати, да, теперь это был уже университет) предупредили заранее о визите.

Он, замдекана, говорил с Аркадием минут пятнадцать. Академ не нужен, курс сохраняем, зачёты и экзамены сдаст по мере восстановления, в индивидуальном порядке, методички привезут, преподаватели войдут в положение. Если понадобится, кто-то приедет принимать прямо сюда. Дистанционно готовы решать вопросы.

По некоторым фразам в их разговоре у меня закралось впечателение, что Аркадий был то ли закулисным спонсором ТюмГАСУ, то ли кем-то типа того. Не в плане коррупции, а в самом светлом понимании термина «спонсор». Неуверен, правильно ли я понял, но уточнять и расспрашивать я, естественно не стал, это было бы хамством.

Аркадий благодарил ровно и с достоинством. Замдекана благодарности принимал и косился в сторону палаты.

Я стоял в стороне и наблюдал за механикой.

В той жизни у меня одна знакомая девочка сломала руку в конце ноября, и институт ей объяснил, что сессия — это сессия, а рука — это её личные обстоятельства. Никто к ней не приезжал с папкой и конфетами. Никто не сохранял ей курс индивидуальным порядком.

Разница между двумя историями была не в переломе, а в фамилии в зачетке. И, вероятно, в том самом статусе спонсора…

Я не буду делать вид, что мне это не понравилось. Мне это понравилось, и я был искренне рад, что Лена не потеряет год. Но отдельным холодным слоем во мне сидело понимание, как в этом городе устроено движение. Что, впрочем, для меня не было никаким сюрпризом.

К людям с важной фамилией приезжают на поклон.

К остальным приходит формализм и официальщина.

Глава 8

Артём

С милицией я решил познакомиться сам.

Позвонил, узнал фамилию, поехал. Дело вёл подполковник Зыков. Кабинет на втором этаже, в конце коридора, окно во двор с решёткой. Чисто. Стол пустой, если не считать канцелярского набора с подставкой для ручек, чёрной подкладкой прорезиненной с двумя дощечками по краям. Папки на полке стояли корешок к корешку, на подоконнике фикус в горшке, протёртый от пыли. А рядом кактус в горшке другого цвета.

Кресло руководителя, но бывалое, годов с девяностых, наверное. Обивка ещё держалась, механизм уже нет — при попытке откинуться спинка недовольно щёлкала и возвращалась обратно.

Сам он оказался мужчиной лет пятидесяти, гладко выбритым, с аккуратной стрижкой с зачёсом и лёгким запахом хорошего одеколона. Вежливый. Нарочито улыбчивый. Предложил присесть.

Затем открыл шкафчик, достал банку кофе, заварил себе, подлил туда коньяка. Спросил, буду ли я тоже. Я отказался.

Банка кофе стояла рядом с чайником и бутылкой коньяка. Хмм… Видимо, таким образом он подбухивал на рабочем месте. С аристократическими замашками, так сказать.

Впрочем, я не удивился вовсе. В те годы очень многие люди в погонах выпивали на своих местах. Кто-то кофе с коньяком деликатно пил, кто-то пиво в банках глушил. А кто-то просто по старинке — водку из бутылки. Как сказала бы та тётка в очках из телека: «Это норма!»

Он спросил, кем я прихожусь потерпевшей, записал. Фамилию, имя, кем работаю, где живу. Несколько раз кивнул, делая вид, что внимательно слушает.

Я отвечал коротко.

Мне хватило минуты, чтобы понять, как будет выглядеть этот разговор.

Я в прошлой жизни, да уже и в этой, просидел за переговорными столами столько, что научился отличать человека, который хочет сделать работу, от человека, который хочет, чтобы работа его не трогала. Это видно даже не по словам. Это видно по тому, как он берёт бумагу.

Тот, кто работает, тянется к листу. Ему интересно, что ты принёс.

Зыков листа не взял. Он его подвинул к краю стола ладонью, потом поправил кончиками пальцев, будто освобождал себе место под чашку.