Ник Тарасов – Таксист из Forbes 3 (страница 14)

Я пожал её ладонь. В момент прикосновения интерфейс вспыхнул. Волна чистой и горячей благодарности прошла через точку контакта и ударила меня прямо в грудину. Ощущение было физическим — как будто кто-то приложил к рёбрам грелку.

Мозолистая ладонь таксиста-шиномонтажника, сжимающая тонкую руку кассирши ночной заправки. Красивая картина, Макс Александрович. Годится для какого-нибудь арт-хаусного фильма, который никто не будет смотреть.

Я вышел из магазина. Пистолет на колонке давно щёлкнул, отсекая полный бак. Морозный воздух ожёг лёгкие. Оплатив заправку в приложении, я сел в «Киа» и повернул ключ.

Перед тем как тронуться, я посмотрел в зеркало заднего вида. Аня стояла у стеклянной двери мини-маркета. Маленькая фигурка в мешковатой форменной куртке под неоновым светом. Она подняла руку и помахала. Просто, без надрыва. Как машут знакомому, которого надеются увидеть снова.

Я дважды моргнул аварийкой.

Выехал на трассу. Пустая полоса МКАДа стелилась перед капотом, блестя реагентами в свете фонарей. Я думал о салфетке. О той самой, на которой два месяца назад криво и торопливо написал несколько слов. Тогда мне казалось, что я просто делаю то, что обязан, — потому что видел и потому что молчать было бы подлостью. Мне и в голову не приходило, что эти корявые буквы перевесят. Что они окажутся весомее всех моих бывших корпоративных слияний, сделок и стратегий. Потому что сделку можно оспорить в арбитраже. Слияние — развести обратно. А человек, который встал на ноги после того, как ты протянул ему руку, — это навсегда. Это не отнять.

Колёса шуршали по мокрому асфальту. Стрелка спидометра ровно держала девяносто. До Серпухова оставалось больше часа.

Пять утра — время, когда город проваливается в предрассветное забытье. Я только что вылез из-за руля, поднялся к себе, чувствуя, как веки наливаются свинцом, а позвоночник Гены превращается в одну сплошную ноющую пластину. Стянул ботинки, швырнул куртку на крючок и уже потянулся к выключателю, мечтая об одном: рухнуть в подушку и не видеть больше никаких цветовых тегов, чужих драм и мелькания дорожной разметки.

Но тишину взорвал стук. Это не был уверенный кулак соседа. В дверь колотили мелко, дробно и суматошно — так стучит человек, у которого руки внезапно превратились в чужой, совершенно неслушающийся инструмент.

Я рванул ручку. На пороге застыла Тамара Ильинична. Старый халат поверх ночной сорочки, шлепанцы на босу ногу, хотя из подъезда тянуло ледяным сквозняком. Её седые волосы, обычно собранные в строгий пучок, сейчас растрепались, лицо цветом напоминало плохо выбеленный мел, а глаза были заплаканные.

— Геночка… Барошенька… — голос её сорвался, она вцепилась в дверной косяк тонкими, дрожащими пальцами. — Ему плохо, Гена. Дышит со свистом, натужно так. Встать не может. Я его зову, а он только смотрит в одну точку и слюни пускает. Я не знаю, что делать, сынок. Совсем не знаю.

Сон вымело из головы за долю секунды. Макс внутри меня мгновенно переключил тумблер в режим кризис-менеджмента. Куртка, ботинки на голую ногу, ключи — через полминуты я уже вылетал в коридор, почти волоча за собой впавшую в ступор старушку.

Только не он. Кто угодно, только не эта золотистая глушилка моего персонального ада.

В сто третьей квартире лавандовый освежитель смешался с запахом пыльных книг и тем самым медным, едким привкусом, который всегда сопровождает близкую беду. Барон лежал на боку прямо на своей подстилке. Его крупные бока ходили ходуном, выталкивая воздух с одышкой. Глаза затянуло мутной пленкой, а нос, обычно влажный и прохладный, казался куском иссушенной на солнце кожи.

Я опустился рядом, и тут интерфейс сорвало с предохранителя. Вместо привычного изумрудного покоя, который всегда шел от пса, пространство заполнилось рваными серыми вспышками. Это походило на визуальный гравий, на слепой, агрессивный шум в старом телевизоре, когда пропадает сигнал.

А потом меня ударило болью. Резкая и спазматическая, она ввинтилась прямо в центр живота, заставив согнуться пополам. Интерфейс транслировал не просто цвет — он пробил все мои эмоциональные фильтры. Я чувствовал физическое страдание животного как свое собственное. Черт, это уже не эмпатия. Это какая-то пытка в прямом эфире.

Барон медленно повернул голову. Его взгляд, обычно полный бесхитростного восторга, сейчас был наполнен такой пронзительной, бескрайней преданностью, что у меня перехватило дыхание. Он не скулил. Он просто смотрел на меня, и в этом затуманенном взгляде читалось абсолютное и слепое доверие. Он верил, что Большой Человек сейчас всё исправит. Просто потому, что он его друг.

— Спокойно, парень, спокойно, — прохрипел я, стараясь выровнять собственное дыхание.

Я завернул тридцатикилограммового Барона в старое шерстяное одеяло. Он даже не попытался сопротивляться, только слабо мазнул горячим и сухим языком по моему запястью. Это прикосновение обожгло, словно тлеющий уголь. Я подхватил его на руки. Мышцы вздулись от натуги, но я пер напролом, не замечая ступенек. Сердце Барона колотилось о мои ребра — часто и неритмично, точно пойманная в силки птица. Тамара Ильинична семенила следом, беззвучно шевеля бескровными губами, и в её интерфейсе плескалась такая черная и беспросветная жуть, что мне становилось не по себе. Она теряла не собаку. Она теряла последний смысл просыпаться по утрам.

Круглосуточная ветеринарная клиника встретила нас стерильной белизной, в нос ударила хлорка. Я холл, удерживая обмякшее тело пса. Дежурный врач, женщина с короткой стрижкой и пристальным взглядом человека, который давно разучился удивляться чужому горю, среагировала мгновенно.

— Вторую смотровую, живо! — скомандовала она, указывая на стол.

Пока она общалась с Тамарой Ильиничной о прививках и о рационе Барона, втыкала иглы, слушала легкие и набирала кровь, я отошел к стене и присел доставая телефон. Нужно было предупредить Анатолия. Я набрал сообщение в мессенджере: «Толь, я в ветеринарке. Пес соседки загибается, не знаю на сколько тут застрял. Приходи в бокс после обеда, я подтянусь.»

Ответ пришел почти мгновенно: «Хорошо. Собаке удачи, пусть выкарабкивается.»

Когда первую капельницу закрепили на лапе, врач выдохнула, стягивая латексные перчатки.

— Отравление. Воспаление сильное. Вовремя привезли. Чем кормили?

Старушка виновато шмыгнула носом, сминая в кулаке мокрый платок:

— Я… я вчера сосиску ему дала. Две. Праздник ведь был…

Врач лишь едва заметно качнула головой.

— Прогноз делать не буду. Нужен курс капельниц. Пять дней минимум.

Я увидел, как Тамара Ильинична вздрогнула. Она начала суетливо шарить по карманам, извлекая засаленный кошелек, в котором сиротливо белели несколько купюр.

— Я… я соберу, Геночка. У меня там на похороны отложено… Накопила немного…

— Барон — мой друг, — я посмотрел ей прямо в глаза, отрезая любые возражения. — А за друзей платят без торга.

Я прижал карту к терминалу. Писк оплаты прозвучал в тишине как выстрел. Восемнадцать тысяч испарились со счета, но в интерфейсе старушки вместо черной бездны отчаяния появилось робкое, лазурное мерцание. Она смотрела на меня с такой немой благодарностью, что мне захотелось сквозь землю провалиться.

После обеда я, злой от недосыпа и измотанный отголосками чужой боли, подъехал к «Диагносту». Анатолий уже топтался у ворот, нетерпеливо похлопывая ладонью по штанине спецовки.

— Как пес? — спросил он первым делом, протягивая мне руку для приветствия.

— Прокапали. Лежит слабый, но дышит чище. Пять дней буду возить на капельницы. Заходи, работа не ждет.

Толя обживался быстро. Достал свой ноутбук, подключился к сети и за пять минут раскидал объявления по району в соцсети и на «Авито».

— Вывел всё на рабочий комп, Геннадий. Все сообщения будут сюда приходить. Слушай, — он замялся, — давай без этой вежливости. Зови меня просто Толя. Или Толян, как привыкнешь.

Я кивнул, замечая, как его привычная «глиняная» обида на судьбу сменяется азартом.

— Идет, Толя. Остаешься за старшего. Я на линию, надо эти восемнадцать косарей обратно в бюджет загнать.

Следующий день превратился в бесконечный марафон. График уплотнился до предела. После обеда — за Бароном, грузил его, уже чуть более осознанного, на заднее сиденье и вез в клинику.

Иногда выкраивал час, чтобы заскочить в «Диагност». Там всё крутилось на удивление бодро.

За то время, пока я метался между клиникой и домом, он успел принять первую машину — старую «Гранту». Просто продиагностировал, выявил умирающий датчик коленвала и отправил владельца за запчастями, взяв честные две тысячи.

Второй на очереди была «Хендай Акцент». Там всё оказалось серьезнее — лопнул патрубок радиатора, и антифриз весело заливал генератор. Толя провозился час, заменил шланг, поставил новый хомут и отмыл подкапотное пространство.

А третьим был белый «Ларгус». Толян уже возился с суппортами, изгвазданный по локоть в темной смазке.

— Ген, подсоби! — крикнул он, не вылезая из-под машины. — Надо тормоза прокачать, клиент скоро вернется. Прыгай в салон.

Я залез внутрь, поморщившись от запаха дешевого табака и залежалой обивки.

— Давай! — скомандовал Толя.

Я начал ритмично вбивать педаль в пол. Под подошвой чувствовалось упругое сопротивление. Кач-кач-кач — держу. Резкий запах тормозной жидкости, сухой и едкий, заполнил гараж. Педаль плавно ушла в пол.