Ник Тарасов – Таксист из Forbes 2 (страница 44)

Откат накрыл меня стремительно. Затылок прострелило резким, пульсирующим спазмом, который моментально расползся к вискам и глазницам. Желудок, казалось, свернулся в тугой узел, подбрасывая к горлу кислую волну тошноты. Я откинул голову на подголовник, крепко зажмурился и попытался замедлить дыхание. Боль накатывала ритмичными толчками, заставляя скрипеть зубами.

Интерфейс окончательно сошел с ума. Защитный ментальный контур, оберегающий мой разум от фонового шума спальных районов, перегорел начисто. Перед закрытыми глазами плясала хаотичная, рваная мозаика. Какие-то грязные изумрудные пятна чужой зависти из квартир первых этажей смешивались с ржавыми полосами сдавленного бытового раздражения. Я впитывал эмоции спящего дома, не имея ни малейшей возможности отгородиться от этого токсичного мусора. Система требовала немедленной экстренной перезагрузки.

Дорога до родного двора стерлась из памяти подчистую. Сработал древний шоферский автопилот. Руки сами крутили баранку, глаза фиксировали смену сигналов светофора, а нога гасила скорость перед лежачими полицейскими. Я припарковался на своем месте, поднялся по ступеням на свой этаж и провернул ключ в замке. Попав в квартиру, я кое-как стянул ботинки и сбросил куртку. Потом просто сделал два шага по линолеуму, рухнул лицом на жесткий диван и провалился в темноту, словно кто-то дернул рубильник на распределительном щите.

Утро встретило меня наждачной сухостью во рту и ломотой во всех суставах. Казалось, ночью меня засунули в барабан стиральной машины и пару часов гоняли в режиме отжима на тысячи оборотах. В голове продолжал нудно гудеть невидимый трансформатор. Я стянул с себя одежду и поплелся в ванную. Из висевшего над раковиной зеркала на меня хмуро взирал изрядно потрепанный мужик с мешками под глазами, визуально постаревший на пару лет.

После душа, вернувшись на кухню, я первым делом вытащил из ящика зеленую тетрадь. Пальцы слегка дрожали, пока я снимал колпачок шариковой ручки. На чистом листе, сразу под графиком дежурств московского внедорожника, я твердо вывел: «Контакт с Черной Дырой стараться не допускать. Цена слишком высока».

Я посмотрел на написанные строки, покрутил ручку между пальцев, а затем поставил сбоку аккуратную сноску. Ограничения важны, но математика жизни иногда работает по иным законам. «Мужик остался жив. Это стоит любых последствий», — добавил я на полях.

Мультиварка исправно выдала порцию диетической каши. Я жевал пресную массу, запивая ее жидким черным чаем, и смотрел через окно на серый, затянутый низкими тучами Серпухов. Сегодня этот унылый, пропитанный выхлопными газами и сыростью мир казался мне невероятно объемным и ценным. Вчера ночью я сунул руку в ледяную пропасть, из которой никто не возвращается добровольно, и нащупал там чужой воротник.

Смартфон на столе коротко звякнул, отвлекая от философских размышлений. Обычный утренний заказ по тарифу эконом — отвезти женщину от подъезда до проходной завода. Я смахнул уведомление, принимая вызов. Жизнь продолжала идти своим чередом. Днем я умудрился продать еще три восстановленные детали, аккуратно упаковав их и отправив через пункт выдачи логистической компании. Баланс на карте медленно, но неуклонно полз вверх.

К вечеру тупое давление в затылке наконец-то отпустило, а интерфейс перестал сыпать мутными сполохами, войдя в стабильный, энергосберегающий режим. Я забрал Барона у Тамары Ильиничны и повел его подальше от спальных районов. Мы вышли прямо к Принарскому парку. Река скована панцирем льда, отливающим холодной сталью, а заснеженный горизонт окрасился в цвет заходящего солнца. Собака своим присутствием надежно глушила любые остаточные ментальные помехи, создавая вокруг нас зону абсолютного комфорта.

Я подобрал из сугроба увесистую ветку и с размаху отправил ее в сторону береговой линии. Золотистый лабрадор сорвался с места, взметая лапами фонтаны колючего снега. От несущегося за палкой зверя исходили мощные, плотные волны искреннего и совершенно чистого восторга. Эта безусловная, щенячья радость стремительно заполняла морозное пространство, вымывая из моего сознания последнюю грязь минувшей ночи.

Пес примчался обратно, бросил обслюнявленную деревяшку мне под ноги и доверчиво ткнулся мокрым носом прямо в раскрытую ладонь, усиленно виляя хвостом.

— Спасибо, бродяга, — произнес я, зарываясь пальцами в шерсть на его загривке. В кармане завибрировал телефон. Звонил жестянщик Миша, чтобы отчитаться о проделанной работе: чешская старушка будет вытянута, покрашена и полностью готова к сдаче арендатору ровно через четыре дня.

Вечерняя тишина пустой квартиры нарушалась лишь монотонным ворчанием старого холодильника, когда в коридоре раздался звук. Это был даже не стук, а осторожное, почти извиняющееся поскребывание в дерматиновую обивку двери. Я оторвался от экрана телефона, где в десятый раз прокручивал варианты обхода чужой слежки, и вышел в прихожую. Замки щелкнули. На пороге стояла Тамара Ильинична.

В руках сухонькая соседка бережно держала фаянсовое блюдце, накрытое ослепительно белой салфеткой в синюю клетку. От ткани поднимался легкий пар, а ноздри мгновенно уловили одуряющий запах жареного теста, топлёного масла и едва уловимую нотку ванили.

— Добрый вечер, Геночка! Вот, оладушки… — она тепло улыбнулась, протягивая мне свою ношу. — Ещё горячие, только со сковородки сняла. Кушай, а то исхудал совсем со своей работой.

Я принял блюдце, ощутив его приятное тепло сквозь ткань. Пальцы старушки на мгновение коснулись моих, и я почувствовал знакомую вибрацию — искреннюю, чистую заботу, освежающую прохладой. Поблагодарив ее со всей теплотой, на которую сейчас был способен, я уже собирался пожелать ей спокойной ночи, но Тамара Ильинична не спешила уходить. Она переступила с ноги на ногу в своих стоптанных войлочных тапочках, тревожно оглянулась на лестничный пролет и подалась вперед.

— Ты вот что, Ген, — она заговорила заговорщицким шепотом, а интерфейс на периферии моего зрения дернулся, окрашиваясь в тревожный, серовато-голубой оттенок. — Тот джип, про который ты говорил… Наш местный, который у дальнего столба стоит часто. Сегодня мужик из него выходил. И, представляешь, зачем-то фотографировал твою новую машину.

Мои нервы мгновенно натянулись, как гитарные струны. Я заставил лицо оставаться расслабленно-внимательным, слушая продолжение.

— Номера щелкал, я так поняла со своего балкона, — соседка нервно теребила край своего халата. — Я ведь время точно записала. Девятнадцать сорок было на часах. Вы в этот момент как раз с Барошей бегать пошли.

Информационный удар оказался сильным. Я кивнул, физически ощущая, как внутри запускается процессор Макса Викторова, анализирующий угрозу. Фотографируют номера. Значит, они переходят от унылого сидения в салоне к активному сбору данных. Моя новая арендованная «Киа» их явно смутила. Скорее всего, они пробивают, на кого записана машина, пытаясь нащупать финансовые потоки того, за кем следят.

— Спасибо огромное, Тамара Ильинична, вы мне очень помогли, — я говорил ровно и мягко, гася её тревогу. — Вы только не беспокойтесь. Это, скорее всего, по работе. Пассажир вчера один куртку оставил на заднем сиденье. Вот они теперь через службу безопасности таксопарка машины и проверяют, ищут потерю.

Она заметно выдохнула. Сероватый туман её тревоги растворился, уступив место привычному спокойному фону. Люди охотно верят в простые и безопасные объяснения, потому что реальность требует слишком много сил. Пожелав мне приятного аппетита, старушка медленно пошаркала вниз по ступеням.

Я закрыл дверь, прижался к ней спиной и несколько секунд просто стоял в темноте. Теплое блюдце грело ладонь, но внутри меня разливался ледяной холод.

Не успел я сделать и пары шагов к кухне, как входная дверь содрогнулась от нового удара. Размашистого, массивного и уверенного — так стучат люди, которые привыкли открывать любые двери плечом. Я слегка напрягся. Заглянул в глазок, а потом снова щелкнул замком. В проеме возвышался Виталик.

Сосед был в своем классическом амплуа: растянутая майка-алкоголичка, обтягивающая внушительный живот, бритый череп со знакомым шрамом на брови и синяя татуировка «За ВДВ» на мощном плече. Но вот выражение его лица никак не монтировалось с образом дворового альфы. Огромный детина топтался на коврике и смотрел куда-то в район моего дверного глазка, напоминая смущенную до невозможности гориллу.

Интерфейс внезапно выкинул совершенно нетипичную для этого человека комбинацию. Вокруг фигуры соседа клубилось густое, желто-серое марево. На языке появился странный привкус железа пополам с теплым дрожжевым осадком, щекочущим нёбо. Смесь жгучего, неуклюжего стыда и пульсирующей щенячьей благодарности.

— Слышь, сосед… — Виталик перекатил желваки, ломая толстые пальцы. — Я тут это… че хотел сказать-то… Дашке, дочери своей, как ты тогда советовал, эсэмэски слал.

Он шумно втянул воздух носом, явно борясь с непривычным для него потоком слов.

— Ну, помнишь, как ты говорил. Просто так писал. Что холодно сегодня, чтобы шарф надела, там скользко, под ноги смотри. Без наездов. Ерунду всякую, короче, но от души, как мог, в общем… А она вчера… она мне позвонила! Ген, ты втыкаешь вообще? Сама набрала!