Ник Тарасов – Таксист из Forbes 2 (страница 46)

Однако глаз Макса Викторова отчетливо видел фатальную слабость данной конструкции. Она держалась исключительно на локальных договоренностях. Круговая порука серпуховского разлива. Если ударить по этой гнилой опоре извне, применив внешнюю, не подконтрольную Дроздову силу, весь его карточный домик неизбежно рухнет, погребая под собой и депутата, и его ручных ментов.

Проблема заключалась в том, что понятие «извне» на данный момент относилось к категории роскоши. Настоящий массированный удар требовал ресурсов совершенно другого порядка. Внимания федеральных журналистов, внеплановой проверки от центрального аппарата Следственного комитета или жесткого прессинга по линии прокуратуры. Любое из этих действий стоило серьезных денег, безупречных контактов и громкого, неопровержимого информационного повода, который невозможно будет замолчать на местном уровне.

Я обвел взглядом тесную кухню, задержавшись на трещине в оконном стекле и старой клеенке стола. Сейчас у меня не было ни миллионов на лоббистов, ни влияния на генералов юстиции.

Мне необходимо собрать критическую массу документации. Нужно было найти еще минимум трех свидетелей, лишившихся бизнеса по схеме на Борисовском шоссе, и получить на руки бумажные подтверждения связи Дроздова с ментами и пожарной инспекцией. Когда портфель компромата станет достаточно пухлым, я смогу использовать его как взрывчатку направленного действия.

Аналитика закончилась, уступая место рутине выживания. Утреннее расписание было сверстано до минуты. Три плотных заказа по эконому в час пик. Затем короткий бросок до пункта выдачи СДЭК для отправки запчасти в Тулу.

Жизнь Геннадия Петрова стремительно обрастала слоями и новыми смыслами. Для любого стороннего наблюдателя с улицы, будь то сосед по лестничной клетке или случайный пассажир, я оставался обычным мужиком. Измотанным ежедневной таксовкой, который перехватывает копейки на перепродаже старых автомобильных запчастей и пытается свести концы с концами. Ничего выдающегося, просто очередной винтик в огромном социальном механизме.

Я прошел в комнату, погасил свет и опустился на скрипучий диван, закинув руки за голову.

— Терпение, — тихо произнес я в густую темноту квартиры. — Каждый новый день — это всего лишь один шаг в долгом маршруте. Через полгода я буду готов нанести удар.

За стеной соседи выключили телевизор. Спустя пару минут спокойный, ровный эмоциональный фон квартиры справа начал медленно угасать, тускнея на периферии моего зрения, словно кто-то осторожно прикрутил фитиль керосиновой лампы. Интерфейс перешел в режим ожидания, а старый панельный дом окончательно погрузился в вязкую, успокаивающую тишину спального района.

Экран телефона на прикроватной тумбочке тускло отсвечивал установленным будильником. Программа мультиварки на кухне уже запустила таймер, готовясь сварить утреннюю овсянку ровно к семи часам. Бак белой «Киа», припаркованной у подъезда, был залит топливом под самую завязку.

Сон пришел быстро. Глубокий и плотный, полностью лишенный хаотичных сновидений, тревожных метаний или призраков прошлого.

Глава 20

Солнце тускло освещало заляпанный реагентами капот моей арендованной «Киа». Я припарковался у торгового центра, собираясь смахнуть грязь с боковых стекол, когда смартфон в креплении на панели коротко ожил. Мелодия вызова прорезала гул салонной печки. На экране высветилось имя Валерии.

Звонок оказался неожиданным. Обычно деловые люди ее уровня вычеркивают дневные часы из личного общения, предпочитая решать неформальные вопросы глубоким вечером. Я провел пальцем по стеклу, принимая вызов, и приглушил вентилятор климат-контроля.

— Добрый день, Лера. Рад слышать.

Спикерфон выдал интонацию, радикально отличающуюся от нашего прошлого разговора. Из ее голоса чудесным образом испарилась всякая командирская сталь. Звук лился мягко, с едва заметной хрипотцой, присущей человеку, снявшему наконец неудобные туфли после долгого рабочего прогона. Я моментально уловил эту перемену.

— Гена, привет. Скажи мне честно, какие у тебя планы на Новый год?

Вопрос застал меня врасплох. Я скосил глаза на крошечный календарь в углу экрана магнитолы. Тридцатое декабря. Сумасшедший ритм выживания, гаражные арбитражи и игры в прятки с московской наружкой напрочь вытерли из моей головы концепцию праздников.

— Признаться, я даже не думал об этом, — ответил я, счищая салфеткой серый налет с пластика торпедо. — Вероятно, планировал сделать смену покороче и лечь спать до полуночи.

В динамике раздался звонкий смех.

— Отменяй смену. Приезжай ко мне завтра после обеда, ближе к вечеру. Просто ужин, без галстуков и обязательств. У меня повар сегодня все приготовит, а встречать этот праздник одной в пустом доме — так себе примета.

Слово «примета» прозвучало с легкой заминкой. Народная мудрость гласит совершенно однозначно: с кем встретишь, с тем и проведешь. В мире бизнеса такими фразами разбрасываться не принято, и она явно осознавала степень сказанного.

Макс Викторов внутри меня моментально начал просчитывать риски. Ввязываться в личную историю — значит ломать выстроенную схему дистанционного консультирования. Гена Петров же просто чувствовал острую, пульсирующую потребность провести вечер в нормальной человеческой обстановке, вдали от баранки и б/у деталей.

— Диктуй адрес, — согласился я, доставая из бардачка огрызок карандаша.

Ближе к вечеру я заехал в центр Серпухова. Покупать в супермаркете банальную коробку конфет или шампанское казалось откровенной пошлостью. Я припарковался у небольшого антикварного магазина, затерянного между аптекой и ремонтом обуви. Колокольчик над деревянной дверью звякнул, впуская меня в царство пыли и старых вещей. Мой взгляд скользил по витринам, пока не зацепился за тускло блестящий предмет на бархатной подложке. Дореволюционное серебряное ситечко для чая с изящной эмалевой ручкой. Вещь стоила вполне подъемных денег, но несла в себе историю и благородство. Я расплатился, упаковал покупку в строгую картонную коробочку и спрятал во внутренний карман.

Тридцать первое декабря выдалось на удивление снежным. Хлопья падали густо, закручиваясь в свете фар. Я свернул с Симферопольского шоссе на узкую проселочную дорогу, прорезающую сосновый бор. Шины корейского седана глухо хрустели по укатанному насту. Спустя двадцать минут навигатор скомандовал об окончании маршрута. Я вывернул руль и остановился перед массивными коваными воротами, которые плавно поползли в стороны, реагируя на сигнал с пульта хозяйки.

Въехав на расчищенную аллею, я невольно присвистнул. Передо мной стоял двухэтажный особняк. Каменная кладка первого яруса гармонично переходила в темное дерево второго. Панорамные окна светились теплым светом. Даже под слоем зимних осадков угадывалась работа профессионального ландшафтного дизайнера: аккуратные террасы, грамотно высаженные туи, декоративные валуны. Здание дышало достатком, но не кричащим купеческим размахом, которым часто грешат вырвавшиеся из грязи в князи дельцы. Каждый вложенный сюда рубль был разумно потрачен на комфорт.

Я поднялся по невысоким ступеням крыльца. На массивной двери висел рождественский венок, собранный из живых еловых лап и сушеных мандаринов.

Дверь распахнулась до того, как я успел нажать кнопку звонка.

На пороге стояла Лера. Я замер, ощущая, как привычный аналитический механизм дает сбой. Исчезла броня из идеально скроенных тренчей и строгих юбок. Она была одета в простые синие джинсы и объемный кашемировый свитер цвета топленого молока, мягко облегающий фигуру. Никакой помады, никаких безупречно наведенных стрелок. Темные волосы свободно падали на плечи. Она оказалась красива именно той подлинной, спокойной красоты, которая совершенно не нуждается в дорогой косметической раме.

Интерфейс тут же включился в работу. Вокруг её силуэта переливалось знакомое сочетание. Золотистое сияние искренней радости накладывалось на серебристую сетку внутреннего контроля. Однако сегодня пропорции радикально поменялись. Серебро истончилось до состояния едва заметной паутинки, уступая место густому, плотному золоту. Она чувствовала себя в безопасности и позволяла себе расслабиться в моем присутствии.

— Проходи, Гена, — с улыбкой пригласила она, отступая вглубь прихожей.

Я снял куртку, протянув ей картонную коробочку с ситечком. Она стянула крышку, осторожно коснулась кончиками пальцев холодной эмали и подняла на меня сияющие глаза, оценив тонкость моего выбора.

— Спасибо, — улыбнулась она. — Красивое.

Мы прошли в просторную гостиную. Пространство заполнял сухой треск дровяного камина. Пламя плясало на березовых поленьях, отбрасывая блики на деревянный пол. Вдоль стены тянулись высокие полки. Я подошел ближе, скользнув взглядом по корешкам. Книги выглядели читанными, с потертыми краями — это была настоящая библиотека, а не купленная метр за метром декорация. В простенках висели фотографии. Заснеженные горные пики, узкие улочки европейских городов, океанское побережье. Никаких постановочных кадров или самовлюбленных селфи. Дом предельно честно рассказывал о своей владелице: она жила для себя, коллекционировала впечатления и ценила содержание больше внешней обертки.