Ник Тарасов – Таксист из Forbes 2 (страница 15)
Вроде гладко. Но есть одно «но».
Новости.
Если у нее работает телевизор — а он у нее работает, она любила сериалы по «России-1», — то она могла видеть сюжеты. «Миллиардер пропал без вести». «Трагедия на Мальдивах».
Если она знает…
Сердце кольнуло. Если она знает, то мой визит будет выглядеть как издевательство или мошенничество.
Надо быть готовым. Если спросит в лоб — врать. Врать вдохновенно. Сказать, что «пропал» — это утка для прессы. Спецоперация для конкурентов. Что он жив, здоров, прячется на островах и скоро выйдет на связь. Старики хотят верить в лучшее. Надежда — самый продаваемый товар, а я в продажах всегда был гением.
Я глянул на часы. Десять утра.
Логистика. Ехать в Дубки порожняком — непозволительная роскошь. Бензин нынче дорог, а мой бюджет трещит по швам.
Открыл приложение агрегатора. Палец привычно смахнул карту на южное направление.
Серпухов — Тула.
Есть заказ. Выезд через два часа. Тариф «Комфорт». Пассажир с рейтингом 5.0. Ценник — три тысячи восемьсот рублей.
Идеально. В Дубки от тулы час, какое-то время там и потом обратно. К вечеру буду дома и при деньгах.
Я нажал «Принять».
У меня было полтора часа на сборы.
«Магнит» встретил меня безразличным взглядом уставшей кассирши.
Я катил тележку между рядами, чувствуя себя странно. Раньше подарки для бабушки выбирали мои помощники. Артем или Леночка заказывали корзины с деликатесами из «Глобус Гурмэ», элитный шоколад, французские сыры. Я только подписывал открытку или когда был не в городе, то они ставили факсимиле.
Теперь я сам стоял перед полкой с крупами.
Гречка, макароны, рис, овсянка, сахар. Пять пачек.
Тушенка. Я взял беларускую, в жестяных банках с головой коровы. Помню, она всегда говорила, что в ней мяса больше, чем в магазинной вырезке.
Масло подсолнечное и сливочное.
Подошел к полке с чаем. Пачки «Принцессы Нури» и «Майского» я проигнорировал с классовой ненавистью. Взял «Greenfield», большую упаковку.
И главное.
Кондитерский отдел.
Я шел на запах.
Конфеты «Коровка». Те самые, в желтых фантиках с нарисованной буренкой.
Когда я был маленьким, и родители отправляли меня в деревню на все лето, бабушка всегда держала их в вазочке на серванте. Они были свежие, мягкие, с тягучей начинкой, которая пахла топленым молоком и беззаботным детством. Максимка Викторов вырос, стал пить виски двенадцатилетней выдержки и есть трюфели, но запах этой «Коровки» остался где-то в подкорке, как код доступа к файлу «Счастье».
Я нагреб целый пакет. Килограмма два, не меньше.
В аптеку заходить не стал. Сначала дернулся было за тонометром — вдруг у старого манжета прохудилась? — но вспомнил, что дарил ей навороченный Omron полгода назад. Тот самый, что сам меряет и в облако данные шлет. Работает ли облако без моего аккаунта — вопрос, но давление он мерить должен. На месте разберусь. Если сломался — привезу в следующий раз или сгоняю в город.
На кассе я выложил гору продуктов на ленту.
Пакет получился увесистым. Ручки врезались в ладонь.
Заскочил на рынок, взял пару килограмм мяса, курицы, фруктов.
Я шел к машине, и меня накрыло странное дежавю.
Сейчас я чувствовал тяжесть заботы. Но она была приятной. Она, оказывается, весит одинаково, что в долларовом эквиваленте, что в рублевом.
Во дворе было тихо. Серое небо давило на крыши панелек, обещая очередной снегопад.
Я переложил пакеты в багажник и огляделся по привычке. Проверка периметра — теперь это мой безусловный рефлекс, как поворотник перед перестроением.
Черного «Туарега» не было. Место у мусорных баков пустовало.
Только у первого подъезда сидел Валерьич в своей инвалидной коляске. Он курил какую-то вонючую дрянь, выпуская сизый дым в морозный воздух, и щурился на ворону, долбившую корку хлеба на люке теплотрассы.
Я кивнул ему. Он лениво поднял руку в ответ.
Сев за руль, я положил руки на «баранку».
— Поехали, Петров, — сказал я вслух, заводя машину. — Нас ждут великие дела и город-герой Тула.
Глава 7
Пассажир ждал у подъезда типичной панельной девятиэтажки на проезде Мишина. Серый унылый двор, забитый машинами, как банка со шпротами.
Мужчине было около сорока пяти. Потёртое драповое пальто, которое, вероятно, видело времена и получше, портфель из кожзаменителя в руке — типичный набор интеллигента средней руки, попавшего в жернова экономической турбулентности.
Я подкатился ближе, и «Интерфейс» тут же ожил, набрасывая на реальность свои фильтры.
Фон пассажира был плотным, сине-серым. Цвет осеннего моря перед штормом. Но это была не депрессия. Сквозь эту свинцовую толщу пробивались тонкие, вибрирующие прожилки тревоги. Человек находился на грани. Не катастрофы, когда хочется выйти в окно, а затяжного, изматывающего кризиса, который высасывает силы по капле, как неисправный кран.
Он сел на переднее сиденье, аккуратно пристроив портфель в ногах.
— В Тулу, пожалуйста. На Красноармейский проспект, — сказал он.
Голос у него был ровный, но с характерной хрипотцой. Так говорят люди, которые годами спали по четыре часа и курили по две пачки в день. Но запаха табака в салоне не появилось. Значит, бросил. И бросил недавно, на одной лишь силе воли, что уже говорило о характере.
— Понял, поехали.
Мы выбрались из дворов и покатили в сторону трассы.
Первые двадцать минут в салоне висела тишина. Я её не нарушал. За время работы в шкуре Гены я научился различать оттенки молчания. Бывает вакуумная пустота, когда сказать нечего. Бывает напряжённая тишина перед скандалом. А бывает рабочее молчание. Этот мужик сейчас не просто смотрел на мелькающие за окном заснеженные поля. В его голове крутились шестерёнки. Он проговаривал какой-то внутренний монолог, репетировал и взвешивал аргументы.
Мешать такому процессу — всё равно что лезть под руку хирургу.
На выезде из Серпухова дорога стала ровнее. Шины шуршали по асфальту, гипнотизируя монотонным ритмом. Пассажир вдруг шевельнулся, будто очнувшись от своих мыслей.
— Вы давно таксуете? — спросил он.
Вопрос прозвучал без привычной снисходительности, с которой обычно обращаются к водителям такси. В его голосе сквозило настоящее, живое любопытство.
Я на секунду задумался.
— Недавно.
И это была чистая правда. Гена крутил баранку годами, а я, Макс Викторов, осваивал эту профессию без году неделю. Ответ удовлетворил обоих жителей моего тела.
Мужчина кивнул, глядя на приборную панель, словно там высвечивались не обороты двигателя, а график его уходящей молодости.
— Я вот тоже думаю… может, таксовать начать, если с работой не выгорит.
В этой фразе не было горечи или жалобы. Это звучало страшнее — как сухой, безжизненный расчет. Усталый прагматизм конструктора, который всю жизнь закладывал запас прочности в узлы механизмов, а теперь, когда его собственный несущий каркас дал трещину, просто просчитывал работу аварийных систем.
— А что с работой? — спросил я, не отрывая взгляда от трассы.
— Сокращение, — он усмехнулся, но глаза остались мертвыми. — Я ведущим конструктором был на оборонном заводе, тут, в Серпухове. Двенадцать лет. А потом пришли эффективные менеджеры. Сказали: «Оптимизация штата». Мой отдел расформировали за один день. Выставили коробку на проходную — и свободен. Сказали или уходи с выплатами или уволим. Найдем за что. Никакого сокращения с содержанием. Теперь вот еду в Тулу. Частная лавочка, фильтры какие-то промышленные лепят. Должность ниже, зарплата — слезы, но… ипотека сама себя не закроет. Выбирать не приходится.
«Интерфейс» тут же полыхнул, реагируя на его слова. Картина была сложной и многослойной.